В. Александров

Развитие русской экономической мысли имеет свои особенности, о которых необходимо помнить, для того чтобы оценить всю глубину и значительность этой мысли. Нельзя подходить к ней с представлениями, заимствованными, например, из истории английской политической экономии, и ожидать, что мы встретимся здесь с теми же вопросами, которые стояли в центре внимания Смита и Рикардо, и с такой же трактовкой этих вопросов.

Русская политическая экономия первых двух третей XIX века — это, прежде всего, Пестель и Чернышевский. Уже два эти имени говорят о многом. Невозможно вообразить себе Смита или Рикардо авторами документа, хоть в какой-нибудь мере напоминающего «воззвание к барским крестьянам». Если для классической политической экономии Англии характерны такие произведения, как смитовское «Богатство народов» и «Начала политической экономии» Рикардо, то для русской политической экономии того периода, о котором здесь идет речь, наиболее показательны такие произведения, как «Русская правда» Пестеля, «Капитал и труд» и статьи Чернышевского о крестьянской реформе.

Классическая политическая экономия Англии имеет дело с одним способом производства и рассматривает его как нечто абсолютное. Во времена Адама Смита Англия уже была капиталистической страной. И Адам Смит и Давид Рикардо не могли представить себе других общественных отношений, кроме капиталистических. В России Пушкину уже были известны «жалобы английских фабричных работников»: «Сколько отвратительных истязаний, непонятных мучений! Какое холодное варварство с одной стороны, с другой какая страшная бедность!». Уже Чаадаев писал Пушкину о сен-симонистах. В крепостной стране, в условиях тягчайшего экономического и политического гнета, представители передовой общественной мысли сравнивали и сопоставляли общественную жизнь различных стран, искали лучших форм общественного устройства и лучших средств борьбы за уничтожение крепостнической эксплуатации, за свержение царизма. Этим задачам было подчинено все; и самые отвлеченные, казалось бы, вопросы экономической теории приобретали острый политический смысл, ставились как вопросы об изменении действительности, вопросы революции.

Политическая экономия Чернышевского изложена им не только в его «Очерках из политической экономии», в которых он особое внимание уделяет экономической теории капитализма, мастерски раскрывая — как сказал об этом Маркс — банкротство буржуазной политической экономии. Эта работа имеет огромное значение, но ею отнюдь еще не исчерпывается политическая экономия Чернышевского, и правильно понять эти «Очерки» можно лишь в связи со всеми другими его работами.

Ленин цитирует «Пролог» Чернышевского: «У кого из крестьян есть деньги, тот купит себе землю. У кого их нет — так нечего и обязывать покупать ее. Это будет только разорять их. Выкуп — та же покупка». «Нужна была именно гениальность Чернышевского, — говорит Ленин, — чтобы тогда, в эпоху самого совершения крестьянской реформы (когда еще не была достаточно освещена она даже на Западе), понимать с такой ясностью ее основной буржуазный характер, — чтобы понимать, что уже тогда в русском «обществе» и «государстве» царили и правили общественные классы, бесповоротно враждебные трудящемуся и безусловно предопределявшие разорение и экспроприацию крестьянства. И при этом Чернышевский понимал, что существование правительства, прикрывающего наши антагонистические общественные отношения, является страшным злом, особенно ухудшающим положение трудящихся»[1]. Это — тоже политическая экономия.

Когда Чернышевский называл «крестьянскую реформу» 1861 г. «мерзостью», потому что он, как говорит Ленин, «ясно видел, что крестьян обдирают гг. либеральные освободители, как липку»[2]; когда Чернышевский рассматривал «роспись государственных расходов и приходов» царской России[3], показывая, какой тяжестью ложится бюджет царского правительства на плечи трудящихся; когда Чернышевский объяснял, почему «кусок сукна, купленный в Нижнем за 12 1/2— 17 1/2p. сер., продается в Бухаре 24 — 32 р. сер.»[4], — все это было политической экономией.

Могут возразить: «Вопрос о выкупе — это еще не экономическая теория; «Пролог» — роман, а не экономическое исследование; в статьях о крестьянской реформе говорится о крепостном хозяйстве, о царском правительстве, а не о теории стоимости: какая же это политическая экономия?» — Нельзя ограничивать политическую экономию экономической теорией капитализма; она изучает в ее сменяющие друг друга способы производства, и нельзя отрывать ее от политики. Кто не усвоил этого основного требования марксистско-ленинской политической экономии, не сможет разобраться и в истории экономических учений, не сумеет оценить и Чернышевского как экономиста, не сумеет оценить как раз тех его работ, в которых особенно ярко выступает революционно-демократическая сторона его воззрений.

«Чернышевский был социалистом-утопистом, который мечтал о переходе к социализму через старую, полуфеодальную, крестьянскую общину, который не видел и не мог в 60-х годах прошлого века видеть, что только развитие капитализма и пролетариата способно создать материальные условия и общественную силу для осуществления социализма. Но Чернышевский был не только социалистом-утопистом. Он был также революционным демократом, он умел влиять на все политические события его эпохи в революционном духе, проводя — через препоны и рогатки цензуры — идею крестьянской революции, идею борьбы масс за свержение всех старых властей»[5].

Переходя к вопросу о Чернышевском и экономической теории капитализма, нужно отметить следующее. Некоторые из писавших об этом вопросе товарищей сопоставляют то, что Чернышевский говорит о той или иной экономической категории капитализма, с тем, что говорит об этой категории Маркс, — и на этом останавливаются. Конечно, Чернышевский не был марксистом и не мог им быть. В наши дни любой студент может уличить Чернышевского, например, в непонимании того, что. капитал есть производственное отношение. Сделать это нетрудно, но это еще не все, и после таких уличений остается совершенно неясным, почему Маркс в своих пометках на «Очерках» Чернышевского не только критикует автора, но и одобряет: «хорошо», «браво»[6]; почему Маркс называл Чернышевского «великим русским ученым и критиком»[7] и, по словам Г. А. Лопатина,, считал, что «из всех современных экономистов Чернышевский представляет единственного, действительно оригинального мыслителя… что его сочинения полны оригинальности, силы и глубины мысли».

Марксистско-ленинская оценка Чернышевского требует от нас понимания — в свете тех задач, которые ставила перед Чернышевским его страна и его время, — этой оригинальности его творчества, того своеобразного сочетания революционно-демократических идей и утопического социализма, которое отличает Чернышевского и от прежних демократов, и от старых утопических социалистов.

В «Очерках» Чернышевский так подводил итог своему учению: «Главные черты образа мыслей, ведущего к улучшению быта, мы уже знаем. Они состоят в том, что труду не следует быть товаром, что человек работает с полной успешностью лишь тогда, когда работает на себя, а не на другого, что чувство собственного достоинства развивается только положением самостоятельного хозяина, что поэтому искать надлежащего благосостояния будет работник только тогда, когда станет хозяином; что с тем вместе принцип сочетания труда и характера улучшенных производительных процессов требует производительной единицы очень значительного размера, а [физиологические] условия требуют сочетания очень многих разнородных производств в этой единице; и что поэтому отдельные хозяева-работники должны соединяться [товариществом]»[8].

В «Капитале и труде» он сравнивает свою теорию с «прежней» — с классической буржуазной политической экономией Рикардо и Смита «…Прежняя теория провозглашала товарищество между народами, потому что благосостояние одного народа нужно для благосостояния других. Новая теория проводит тот же принцип товарищества для каждой группы трудящихся. Прежняя теория говорит: все производится трудом; новая теория прибавляет: и потому все должно принадлежать труду; прежняя теория говорила: непроизводительно никакое занятие, которое не увеличивает массу ценностей в обществе своими продуктами; новая теория прибавляет: непроизводителен никакой труд кроме того, который дает продукты, нужные для удовлетворения потребностей общества, согласных с расчетливой экономией. Прежняя теория говорит: свобода труда; новая теория прибавляет: и самостоятельность трудящегося»[9].

Здесь обнаруживаются и слабые и сильные стороны учения Чернышевского; здесь затронуто множество тем; одна из них занимает большое место во всем его построении. Чернышевский не довольствуется разграничением производительного и непроизводительного труда, которое он нашел у Смита, и вводит свое разграничение: труда убыточного и выгодного. Труд может создавать материальные предметы и быть в этом смысле производительным, но в то же время — невыгодным, убыточным для общества, если это — предметы роскоши, а некоторые из членов общества «еще имеют недостаток в продуктах, необходимых для здорового образа жизни». «Когда покупательная сила в руках одного человека, а голод находится в желудке другого человека, то пища для этого другого человека не будет произведена, хоть бы природа не поставляла никаких препятствий произвести ее»[10]. Он строит схемы, — и снова и снова к ним возвращается, — изображающие распределение рабочей силы в обществе между различными отраслями производства: с одной стороны — пшеница, сукно, дрова, кирпич; с другой — бархат, диваны, «бронзовые украшения», «золотое шитье», «гастрономические кушанья». Он вовсе не проповедник аскетизма и не противник роскоши как таковой; все дело в том, кому и за чей счет она достается; это разграничение убыточного и выгодного труда необходимо Чернышевскому для того, чтобы изобразить эксплуатацию и ее последствия, притом в масштабах целого общества.

«1000 хлебопашцев;

500 человек, занимающихся другими отраслями выгодного труда;

400 работников, занятых убыточным трудом;

100 землевладельцев и капиталистов, по найму которых работают остальные 1900 членов общества.


Итого 2 000 человек»[11].

Выгодный труд — это труд, обслуживающий в первую очередь самих трудящихся; убыточный труд — это труд, обслуживающий эксплуататоров; то или иное распределение рабочей силы между двумя этими видами труда — показатель большей или меньшей эксплуатации.

В сравнении с марксовыми схемами воспроизводства неполнота и несовершенство этих схем очевидны. Можно было бы заметить также, что эксплуататор в этих схемах Чернышевского — не столько капиталист, сколько помещик — «мот» и «сибарит», потребляющий, по-видимому, все то, что он получает. И все же в домарксовой политической экономии эти идеи Чернышевского — своеобразное и значительное явление.

Вопрос о выгодном и убыточном труде Чернышевский связывает и с вопросом о затратах капитала на технические улучшения. «…Величина затраты основного капитала, которую общество может делать без всякого убытка для себя на земледельческие улучшения, определяется пропорцией количества людей, не занятых в обществе производством предметов необходимости, сравнительно с количеством хлебопашцев»[12]. Чем больше количество праздных или занятых убыточным трудом людей, тем разительнее выступает контраст между тем, что можно было бы сделать («покрыть нивами всю, какую хотите, бесплодную степь, обратить всю Сахару в цветущую землю»), и тем, что действительно делается для технического прогресса. Все это построение Чернышевский выдвигает, в частности, против Мальтуса, доказывая, что причина «дефицита в земледельческом продукте» — эксплуатация, а вовсе не «чрезмерный рост населения». Таким образом, теория убыточного и выгодного труда не ограничивается моральным осуждением господствующих классов; Чернышевский пытается дать экономический анализ эксплуатации и ее влияния на развитие производства.

Другая тема, которой Чернышевский уделяет много внимания, и которая проходит сквозь все его построение, — вопрос о крупном производстве.

«Всем известны, — говорит товарищ Сталин, — возражения буржуазной политической экономии против известного тезиса марксизма о преимуществе крупного хозяйства перед мелким, имеющего будто бы силу только в промышленности, но не имеющего применения в сельском хозяйстве… Нетрудно понять, что эта антимарксистская теория имеет своей целью лишь одно: восхваление и упрочение капиталистических порядков»[13].

Огромной заслугой Чернышевского было то, что он утверждал: «Нет рациональных причин считать сельское хозяйство исключением из общих законов промышленной деятельности»[14]. «До сих пор мало было придумано для земледельческого производства больших машин; теперь, как всем известно, стоит на очереди вопрос о паровом плуге. Удачны или неудачны нынешние попытки разрешить его — это все равно… Применение паровых машин к земледелию распространяется в передовых странах Европы и скоро должно перейти на главнейшие операции земледелия, на пахание и на уборку хлеба»[15]. «Перевес выгод, даваемых делу усовершенствованными процессами, требующими обширных размеров производства, так велик, что ни в какой отрасли экономического быта мелкое хозяйство не может выдержать соперничества с большим, как скоро процесс технологии и механики открывает возможность усовершенствованных процессов в этом деле и начинает прилагаться к делу капитал большими массами: никакое усердие в труде не спасает мелкого хозяина, когда являются у большого хозяина усовершенствованные процессы, недоступные мелкому. Если при нынешнем общественном устройстве поселяне-собственники еще сохранились на континенте Западной Европы, это лишь потому, что земледелие в их местах еще сохранило неразвитые процессы производства и в больших хозяйствах. Когда оно станет (а оно уже начинает становиться) не патриархальным, а коммерческим делом, мелкие хозяйства должны погибнуть при нынешнем экономическом устройстве»[16].

«Труду не следует быть товаром»; трудящийся должен стать собственником орудий труда, и не на основе мелкого производства; преимущества крупного производства для Чернышевского ясны.

«Для хорошего хозяйства необходим большой размер полей. Для хорошего хозяйства необходимо, чтобы работники были хозяева, а не наемники.

Пока эти условия не совместились в хозяйстве, оно будет плохо»[17].

Как достигнуть этого совмещения и тем самым добиться того, чтобы не было больше «убыточного труда»?

Иногда может показаться, что Чернышевский совсем близко подходит к правильному решению. Неоднократно цитировались его слова о том, что «экономическая история движется к развитию принципа товарищества»[18]. У Чернышевского есть еще более глубокие и значительные мысли. «Коренная черта экономического прогресса с технической стороны — расширение производительной единицы по мере успехов сочетания труда; все отрасли производства постепенно принимают фабричный размер. Ремесленник, работающий при помощи своего семейства и двух-трех учеников, заменяется фабрикантом; поселянин-собственник уступает место фермеру-капиталисту. От этого, соразмерно экономическому прогрессу, увеличивается пропорция наемных работников и уменьшается пропорция самостоятельных хозяев в рабочих классах»[19].

Нужно было сделать решающий шаг: понять, что именно в этом процессе создается та революционная сила, которая превращает частную капиталистическую собственность в общественную- собственность и уничтожает всякую эксплуатацию человека человеком. Сделать этот решающий шаг, переступить границу, отделяющую утопизм от научного коммунизма, Чернышевский не мог. Чернышевский не видел и не мог видеть, что «только развитие капитализма и пролетариата способно создать материальные условия и общественные силы для осуществления социализма». Чернышевский остается утопическим социалистом, мечтает о переходе к социализму через общину, которая кажется ему возможной «основой» будущего крупного общественного производства.

Прежние утопические социалисты, как говорит о них «Манифест Коммунистической партии», «обращаются постоянно ко всему обществу, без различия, и даже преимущественно к господствующему классу»[20]. Революционный демократ Чернышевский не возлагает таких надежд на господствующие классы. «От его сочинений, — говорил Ленин, — веет духом классовой борьбы»[21]. Чернышевский писал о сен-симонистах: «Появление новых мыслей в головах таких людей важно, как признак того, что пришла пора обществу заниматься идеями, выразившимися на первый раз в этой неудовлетворительной форме. Скоро мы увидим, что они стали появляться в формах более рассудительных и доходить до людей, у которых бывают уже не восторженною забавою, а делом собственной надобности; а когда станет рассудительно заботиться о своем благосостоянии тот класс, с которым хотели играть кукольную комедию сен-симонисты, тогда вероятно будет лучше ему жить на свете, чем теперь»[22]. Но как и у других утопических социалистов, его социализм основывается не на законах общественного развития, а на «требованиях экономической теории», «потребностях человеческого организма» и т. д.

И все же, как сказал Ленин о Чернышевском, «он был замечательно глубоким критиком капитализма, несмотря на свой утопический социализм»[23]. Об этом свидетельствуют и взгляды Чернышевского на крупное и мелкое производство и многие другие его мысли — о «соперничестве» (конкуренции), трехчленном делении продукта, о ренте.

Чернышевский понимал то, что оставалось неясным для Смита и Рикардо: что труд, будучи источником стоимости, сам стоимости не имеет.

Замечательна ориентировка Чернышевского в западноевропейской политической экономии. Он видит и ограниченность буржуазных экономистов-классиков, и их заслуги; он видит различие между буржуазными экономистами-классиками и новейшими буржуазными экономистами; его объяснения этого различия очень близки к тому, что говорит об этом Маркс в послесловии ко второму изданию «Капитала».

Чернышевский объясняет, например, почему буржуазный экономист-классик Адам Смит был теоретиком трудовой стоимости, сторонником того учения, из которого в дальнейшем были сделаны социалистические выводы: «Адаму Смиту тем легче было не предвидеть логических последствий найденного им принципа, что в те времена, у сословия, которому принадлежит труд, не было, ни в Англии, ни во Франции, никаких стремлений к самостоятельному историческому действованию, и оно было в тесном союзе с средним сословием, с владельцами оборотного капитала, пользовавшимися помощью простолюдинов для своей борьбы с высшим сословием… Адам Смит был в сущности учеником французских энциклопедистов, и как они воображали, что народу не нужно ничего иного, кроме тех вещей, которые были нужны для буржуазии, и как народ сам не замечал еще тогда, что его потребности не во всем сходны с интересами среднего сословия, шедшего тогда во главе его на общую борьбу против феодалов, так и Адам Смит не заметил разницы между содержанием своей теории, соответствовавшей экономическому положению среднего сословия, с основным своим учением о труде, как источнике всякой ценности. То были времена, когда требования среднего сословия выводились из демократических принципов и оживлялись мыслями, говорившими о человеке вообще, а не о торговце, фабриканте или банкире»[24].

Работы Чернышевского — высшее достижение демократической общественной мысли в России.

«В течение около полувека, — пишет Ленин, — примерно с 40-х и до 90-х годов прошлого века, передовая мысль в России, под гнетом невиданного, дикого и реакционного царизма жадно искала правильной революционной теории, следя с удивительным усердием и тщательностью за всяким и каждым «последним словом» Европы и Америки в этой области. Марксизм, как единственно правильную революционную теорию, Россия поистине выстрадала полувековой историей неслыханных мук и жертв, невиданного революционного героизма, невероятной энергии и беззаветности исканий, обучения, испытания на практике, разочарований, проверки, сопоставления опыта Европы».[25]

Это — та страна, которая становится потом, как говорит товарищ Сталин, «очагом ленинизма, родиной теории и тактики пролетарской революции».[26]

Страна, давшая миру Ленина и Сталина, страна победившего социализма, может гордиться и прошлым своей общественной мысли.

1

Ленин. Собр. соч., т. I, стр. 179.

2

Ленин. Собр. соч., т. XV, стр. 144.

3

Н. Г. Чернышевский. Полн. собр. соч., 1906, т. III, стр. 78.

4

Н. Г. Чернышевский. Полн. собр. соч., т. I. стр. 415.

5

Ленин. Собр. соч., т. XV, стр. 144.

6

Пометки Маркса воспроизведены в новом издании избранных сочинений Чернышевского, т. II, ч. I, 1937 г.

7

К. Маркс, «Капитал», т. I, Соч., т. XVII, стр. 13.

8

Н. Г. Чернышевский. Избр, соч., т. II, ч, II, стр. 150.

9

Там же, стр. 379—380.

10

Там же, ч. I, стр. 392.

11

Н. Г. Чернышевский. Избр. соч., т. II, ч. I, стр. 393.

12

Там же, ч. I, стр. 398.

13

И. Сталин. «К вопросам аграрной политики в СССР». «Вопросы ленинизма», изд. 11-е. 1939, стр. 280.

14

Н. Г. Чернышевcкий. Избр. соч., т. II, ч. I, стр. 563.

15

Там же, стр. 270.

16

Там же, стр. 563.

17

Там же, стр. 273.

18

Н. Г. Чернышевский. Избр. соч., т. II, ч. II, стр. 150.

19

Там же, ч. II, стр. 131.

20

Маркс и Энгельс. Избранные произведения, т. I, 1936, стр. 174.

21

Ленин. Собр. соч., т. XVII, стр. 342.

22

Н. Г. Чернышевский, Избр. соч., т. I, «Июльская монархия», стр. 453.

23

Ленин. Собр. Соч., т. XVII, стр. 342.

24

Н. Г. Чернышевский. Избр. соч., т.II, ч. II «Капитал и труд», стр. 358.

25

Ленин. Coбp, соч., т. XXV, стр. 175.

26

Сталин. «Вопросы ленинизма», стр. 4