В. Шкловский

Вещи, о которых я пишу, были первоначально напечатаны в журнале «30 дней».

В этом журнале ко всякому куску, ко всякой статье дано предисловие.

Не даром Салтыков-Щедрин говорил, что в искусстве писания предисловий мы обогнали все просвещенные народы.

Юрий Олеша написал роман и пишет сейчас черновики к роману.

Он пишет о зависти, и журнал прилагает рисунки Завидного: Бенвенуто Челини (автор указывает издание «Academia»), Джек Лондон, Пушкин, Бальзак, Толстой.

Юрий Олеша завидует по каталогу, завидует вещам, которые все знают.

Юрий Олеша талантлив и умен, но старая культура, которая его преследует, плохого качества. Она из плохого книжного шкафа.

Книжные шкафы могут портить даже классиков.

У Олеши Шиллер нюхает гнилые яблоки для вдохновения.

И все делают поговорочные вещи. Впечатление, что Олеша не жил с этими людьми, а видел их через окна.

Люди, упомянутые Олешей, почти не знали, что они создают высокое искусство.

Вазари называет Донателло резчиком, умеющим также изготовлять статуи. Поэтому они не завидовали.

Юрий Олеша написал превосходную первую половину романа «Зависть».

Плохо, когда «Враги» Лавренева и «Лавровы» Слонимского и «Братья» Федина основаны на красных, белых и розовых братьях. Сердит это и у Леонова в «Скутаревском».

Роман Олеши сделан на превосходных деталях, в нем описаны шрамы, зеркала, кровати, мужчины, юноши, колбаса, но сюжет сделан на двух братьях — красный и белый.

Вещь построена неправильно, потому что метод виденья, который проведен через весь роман — это метод виденья отрицательных героев — Бабичева и Кавалерова.

А между тем это самое сильное в романе, и герой не может быть опровержен, потому что он владеет стилем вещи.

Стиль вещи Олеша вскользь определяет, говоря про фамилию героя, ведущего повествование, что эта фамилия (Кавалеров) низкопробна и высокопарна.

Стиль этот часто подымает героя, и Олеша не имеет секундантов между собой и созданными им людьми.

Олеша переплел образы своего романа, в одной главе он вводит ветки, упоминает цветущую изгородь, упоминает птицу на ветке, вазочку с цветком. Затем при испуге падает вазочка и вода из вазочки бежит на карниз.

Когда девушка плачет, то Олеша говорит, что слеза «изгибаясь», текла у ней по щеке, как по вазочке».

Материал накоплен незаметно и не теряется, и не служит только повторением. Текущая слеза при упоминании вазочки рисует щеку.

И вот когда Кавалеров говорит: «вы прошумели мимо меня, как ветвь, полная цветов и листьев», то эта фраза не может быть дискредитирована в романе, потому что она находится в его системе.

Правда, положительный герой смеется над образом:

(«Тут он замолчал и долго слушал. Я сидел на угольях. Он разразился хохотом. — Ветвь. Как? Какая ветвь? Полная цветов. Цветов и листьев. Что. — Это. наверное, какой-нибудь алкоголик из его компании»).

Так как фраза о ветке введена в систему стиля Олеши, то она не может быть опротестована путем телефонного согласования.

Так как стиль вещи связан с Кавалеровым, а не с Андреем Бабичевым, то героем вещи являются Кавалеров и Иван Бабичев, так как на их стороне стилистическое превосходство вещи. Неправильное, невнимательное решение основного сюжетного вопроса, несовпадение сюжетной и стилевой стороны испортили очень хорошую прозу Олеши.

После «Зависти», после пестрых «Трех толстяков» с цитатными приключениями и несведенной сюжетной линией, Юрий Олеша пришел к рассказам.

Может быть я ошибаюсь и принимаю за нестройность стройку. Но рассказы Олеши показались мне лишенными усилия роста.

«Зачем мне думать о мимикрии и хамелеоне. Эти мысли мне совершенно не нужны». («Любовь» в кн. «Вишневая косточка», М. 1931, стр. 3).

Так говорит о себе герой Олеши.

Но он думает рядами, ассоциациями, сфера его внимания засорена.

Для него влюбленность — сдвиг мира. А если сдвиг мира, то мир сдвинут и у человека, который путает цвета, у дальтоника.

Дальтоник ест синюю грушу.

А влюбленный Шувалов не чувствует тяжести.

Мысль о тяжести рождает имя Ньютона. Ньютон привычно подбирает яблоки, он тащит за собою цитаты и привычные восприятия, как каторжник ядро.

Эти вещи временами прорываются. Олеша через метафору видит иногда вещь без цитаты.

«Леля достала из кулька абрикос, разорвала маленькие его ягодицы и выбросила косточку. («Любовь» в кн. «Вишневая косточка». М. 1931, стр. 6).

Ибо дальше вещи исчезают, появившись на секунду, и то в виде сравнения.

Сравнение соединяется сравнением.

У молодой женщины позвоночник — тонкая камышина, удочка, бамбук. У Ньютона старый бамбук позвоночника.

Сравнения пытаются сделать реальной реализованную метафору.

Прекрасный мир, ощутимый Олешей так, как не умеют его ощущать другие, ощущен кусками.

Шувалов — герой Олеши. Он предлагает дальтонику переменить ошибку в цвете, свойство радужной оболочки (конечно, Олеша ошибается — дальтонизм там, глубже в глазу, у желтого пятна, в нерве) предлагает переменить на любовь.

Ошибку на ошибку.

Мир хорош ошибочным.

Правда, он удерживается от мены — остается при любви, пославшей дальтоника есть синие груши.

Мир мал, мир был в детстве. В детстве была обида. Но было интересно.

Мир мал у Олеши и Бабеля.

Мир Бабеля еще повторился для него, когда он увидел его убегающим от дула пулемета тачанки.

Судятся Бабель, Олеша, Андрей Белый о детских обидах, понимает Олеша ошибку старухи, которая видит чего уже нет.

— Это тоже было наше, — спрашивает внучка, кивком указывая на трамвайную станцию.

— Да, — отвечает бабушка, — розариум.

— Что? — спрашивает правая внучка.

Перед ней цветут розы допотопного периода.

— Розариум — подтверждает бабушка, — это тоже было наше.

Вечером все трое сидят на скамье над обрывом.

Я приближаюсь. Силуэт старухиной головы сердечкообразен. Восходит луна. Тихо рокочет море.

Прислушиваюсь к беседе.

На этот раз бабушка выступает прямо уже в качестве палеонтолога.

— Море, — говорит она, — образовалось впоследствии. Прежде здесь была суша. («Записки писателя» в кн. «Вишневая косточка», стр. 62).

У Олеши не было розариума, по у него нет земли на земле, которая образовалась позднее.

У него необыкновенное умение создавать куски, видеть немногое.

Уточкин — прошлое, опять детская обида, которыми не владеешь — вишневая косточка, которая, может быть, прорастет, если она не попадет под фундамент нового здания.

У Олеши принципиально нет плана.

Есть образ, всегда взятый остраненно, есть метод остранения, взятый цитатно, он смотрит на траву, смотрит сосредоточенно.

И вот фокус найден, растение стоит предо мной просветленным как препарат в микроскопе, оно стало гигантским.

Зрение мое приобрело микроскопическую силу. Я превращаюсь в Гулливера, попавшего в страну великанов.

Жалкий — достоинство соломинки — цветок потрясает меня своим видом… Он ужасен. Он возвышается, как сооружение неведомой горы грандиозной техники.

Я вижу могучие шары, трубы, сочленения, колена, рычаги. И тусклое отражение солнца на столбе исчезнувшего цветка я воспринимаю теперь как ослепительный металлический блеск.

Таков зрительный феномен.

Вызвать его нетрудно, это может сделать всякий наблюдатель. Дело не в особенности глаз, а лишь в объективных условиях: в комбинации пространства, вещи и точек зрения.

У Эдгара По есть рассказ на тему о подобном феномене. Человек, сидевший у открытого окна, увидел фантастического вида чудовище, двигающееся по далекому холму. Мистический ужас охватил наблюдателя.

В местности свирепствовала холера. Он думал, что видит самое холеру, ее страшное воплощение. («Записки писателя», в кн. «Вишневая косточка», стр. 58—59).

Но это была бабочка — мертвая голова, которая ползла по стеклу.

Таков мир по самому построению своему — мир детали, это не мир Гулливера, потому что в нем нет закона сокращения.

Можно очень точно определить соседей этого мира по орнаменту.

«Во дворе у крыльца сидела прачка Федора. Она продавала овощи. На крыльце стояла корзина с грубыми, — но с виду изваянными капустными головами… Капустная голова с завитыми листами — именно завитки эти мраморной твердостью и прохладой листов произвели тревогу в памяти Коленкова. Подобного статуйного характера завитки уже он видел сегодня на фартуке дворника». («Пророк» в кн. «Вишневая косточка», стр. 80).

Олеша видит вещи, как ребенок и хорошо знает собственный стиль. Его описание завитков капусты — точное описание орнамента барокко.

Вещи, которые пишет Олеша, по закону построения разнообусловлены, разнозначны, разноответны и поэтому они не дописаны. Поэтому в них не разрешен и как будто писателю не нужен большой смысловой план.

Вещь кончается махровым барочным сжимом капустного кочна. Искусством орнамента и фальшивых куполов.