Чернышевский — революционер

И. Сац

1

Чернышевский еще юношей пришел к ясному пониманию того, что определило впоследствии всю его жизнь. Он очень рано убедился, что влечение к философии, искусству, истории, все широчайшие интересы не приковывают к себе его душевных сил и постоянно возвращают к вопросу: кто, какими средствами, при каких условиях может создать для народа человеческую, достойную жизнь? Именно эта насущнейшая внутренняя потребность заставила его за четыре года (1846 — 1850) пребывания в Петербургском университете работать так напряженно и сосредоточиться на изучении философии, экономической и политической истории России и Запада. Он не рисковал при этом запутаться во множестве взаимно противоречащих доктрин. У него был надежный критерий, который помогал держаться верного пути.

«Я имел в жизни элементы, — писал он позднее в автобиографических заметках, — ...учащие меня, что сапоги всмятку — не кушанье, а дрянь. Один из этих элементов я теперь начинаю показывать вам. Это — семья, в которой прошло мое детство. Я рано стал смотреть свысока на ее понятия, и со стороны логики, теории, был совершенно прав... Но они не были теоретики — они были люди обыденной жизни, настолько придирчивой к ним своими самыми не пышными требованиями, что они никак не могли ни на два часа сряду отбиться от нее, сказать ей: ну, теперь ты удовлетворена, дай мне хоть немного забыть тебя, — нет, нет, она не давала, не давала им забыть о себе.

А были они люди честные (поэтому-то она и была придирчива к ним). И, вырастая среди них, я привык видеть людей, поступающих, говорящих, думающих сообразно с действительною жизнью. Такой продолжительный, непрерывный, близкий пример в такое время, как детство... не мог не помогать очень много и мне, когда пришла мне пора теоретически разбирать, что правда и что ложь, — что добро и что зло»^[1]

Еще не зная немецких критиков Гегеля, двадцатилетний Чернышевский сумел понять и революционное значение его диалектического метода, и косность его системы. Оценка Гегеля, впервые еще не вполне ясно выраженная в 1848 г. (Дневник, запись от 10 октября), была им позднее уточнена: «Принципы Гегеля были чрезвычайно мощны и широки, выводы — узки и ничтожны... Принимая его принципы, последовательному мыслителю надобно прийти к выводам, совершенно различным от выставленных им выводов». Примирение с действительностью было невозможно для Чернышевского, потому что оно не годилось для того большинства человечества, которое не могло решить свой спор с жизнью посредством круглой теоретической конструкции. Значит, примирение — «не кушанье, а дрянь», «сапоги всмятку». Настоящее величие Гегеля составляет мысль: «все развивается, происходит через развитие». Это идея, которая неизбежно приведет не к миру, а к войне, «ввергнет меч среди отца и сына, среди мужа и жены...»

Но каковы будут цели этой войны, и кто ее участники? На это нельзя было найти ответа у Гегеля: научившись от него рассматривать все существующее как процесс постоянного обновления, происходящий путем внутренней борьбы, надо было самостоятельно применить этот метод к жизни. Ближе к этой цели Чернышевского подвинул Фейербах с его материализмом и утверждением человека как действительного творца жизни. Большое влияние оказали на Чернышевского учения утопических социалистов Сен-Симона и, особенно, Фурье. Но Чернышевский не мог остановиться на том, что ему давали эти системы. Он искал решений более реальных и широких, не только изучая различные теории общества, но и всесторонне проверяя их жизнью русского и западных народов.

Рассуждая «в соответствии с жизнью», Чернышевский не мог не прийти к тому, что в России никакое движение вперед невозможно, пока многомиллионное крестьянство — те люди, к которым жизнь была «придирчивее» всего, — остается в крепостной зависимости. Не только крестьянство страдает от нее, все классы общества, хотя бы не сознавая этого, развращаются отношениями рабства и паразитического господства. Пока есть они, нет и не может быть прогресса ни в экономике, ни в науке, ни в общественной совести, ни в частном быту. Но в уничтожении рабства заинтересовано наиболее сильно и непосредственно само крестьянство; поэтому оно и является той силой, которая побудит одних и заставит других пойти на коренное переустройство общества.

Чернышевский, объясняя мотивы человеческого поведения, построил теорию «разумного эгоизма». Каждый разумный человек поступает так или иначе не ради отвлеченной идеи, не ради чужой пользы, но только из соображений собственной выгоды. Действительная выгода заставила бы всех людей, без различия сословий, согласиться на такой общественный строй, который дал бы равенство и свободу всем людям. Но это — разумный эгоизм, и в мире его еще слишком мало. Люди, принадлежащие к общественным верхам, не умеют расчесть того, что паразитизм низводит их на низкий духовный и умственный уровень; не умеют понять и того, что, рано или поздно им придется расплатиться за угнетение миллионов людей. Сами угнетенные тоже еще не осознали своих выгод, они слишком покорны поработителям и разобщены между собой. Кто может разбудить общество от этого сна и научить его действовать согласно разуму? Та часть общества, которая свободна от участия в эксплуатации и этим» близка к угнетенным, но, в силу своей образованности, способна понять их интересы и распространить знание в народе. Это — передовая интеллигенция.

Идея, как видим, просветительская. Но есть в ней то, чего не было в буржуазном просвещении. Прежде всего — понимание, что торжество разума недостижимо без классовой борьбы эксплуатируемых трудящихся. И второе — знание, что лозунги буржуазной революции, если б они и были осуществлены, не разрешат основного вопроса — освобождения человечества от неравенства, от эксплуатации.

Чернышевский верил в способность крестьянства построить социалистическое общество на базе патриархальной общины, — он был социалистом-утопистом, но, в отличие от западных утопистов, он видел в социализме не удовлетворение справедливости силами отдельных благородных личностей, а необходимость, осуществляемую борьбой масс. Он призывал народ к завоеванию своих демократических прав и был революционным демократом; но, в отличие от других революционных демократов домарксовского периода, он был социалистом, не мирящимся на тех правах, которые дает народу буржуазный строй.

Этим определяется своеобразное положение и глубокое значение Чернышевского в истории мировой общественной мысли.

2

Революции 48-го года на Западе имели решающее значение в формировании политических взглядов Чернышевского. Он узнал, следя за их ходом, наиболее последовательные демократические программы и убедился в том, что они неосуществимы без жестокой борьбы. Эти революции показали ему, как ведет себя буржуазия, даже в лице ее самых либеральных представителей, когда история ставит ее лицом к лицу с революционным выступлением масс. Они научили его различать формальную демократию от подлинно демократического переустройства общества. Поражение этих революций и наступление вслед за ними реакции заставило его глубоко продумать вопросы революционной подготовки в особых русских условиях.

«Потому и названа Французская революция Великой, — писал Ленин, — что она не отличалась дряблостью, половинчатостью, фразерством многих революций 1848 г...»^[2]. Буржуазный характер и половинчатость революций 1848 года Чернышевский понял уже в то время, когда исход событий предугадывался лишь немногими людьми даже на Западе. «Странно, как я стал человеком крайней партии, — записывал он в своем дневнике: — мне кажутся глуповаты и странны и смешны, но главное — жалки и пагубны для страны все эти мнения и речи господ приверженцев большинства в настоящем Собрании» (т. е. Национальном собрании. — И. С.). Буржуазные республиканцы думают, «что глупостями можно успокоить Францию, а не излечением! социальных зол! Эх, господа, господа, вы думаете, дело в том, чтобы было слово республика, да власть у вас, — не в том, а в том, чтобы избавить низший класс от его рабства не перед законом, а перед необходимостью вещей, как говорит Луи Блан, чтобы он мог есть, пить, жениться, воспитывать детей, кормить отцов, образовываться и не делаться мужчины — трупами или отчаянными, а женщины — продающими свое тело. А то вздор-то! Не люблю я этих господ, которые говорят свобода, свобода — и эту свободу ограничивают тем, что сказали это слово да написали его в законах, а не вводят, в жизнь, что уничтожают законы, говорящие о неравенстве, а не уничтожают социального порядка, при котором 9/10 народа — рабы и пролетарии; не в том дело, будет царь или нет, будет конституция или нет, а в общественных отношениях, в том, чтобы один класс не сосал кровь другого»^[3]

В это время Чернышевский еще только становился «человеком крайней партии»; конкретное содержание вопросов, которые должны быть разрешены в ходе революции, не было для него вполне ясным; но он уже пришел к мысли о том, что главной целью движения должны быть не частичные улучшения, не буржуазно-демократические реформы, а полное изменение социального строя, уничтожение классовой эксплуатации.

Чернышевский не обольщался внешностью демократических преобразований и знал, что они нисколько не препятствуют господству буржуазии. Эти реформы, якобы гарантирующие справедливость и свободу, не служат помехой даже для монархии: «...палата представителей не мало не стесняет свободы действий прусского короля: он и теперь управляет государством столь же полновластно, как управляли его предшественники до возникновения палаты депутатов»^[4]. То же самое и другие «гарантии», например, суд присяжных, — «пустое дело»: «Великая важность он сам по себе. — Был ли он в Англии при Тюдорах и Стюартах? Чему он мешал? — Был ли он во Франции при Наполеоне I!? — Чему мешал? — Существует ли во Франции теперь? — Чему мешает?» И вывод: «Какие судебные формы могут иметь какую-нибудь серьезную важность, пока общий характер национального устройства не охраняет правду и защитников ее?» «Все вздор перед общим характером национального устройства»^[5].

Мнимо-социалистическое фразерство не имело для Чернышевского, в отличие от других народников, никакой цены и ни на минуту не могло от него скрыть буржуазного характера общественных учреждений, который даже во Франции стал очевиден только после Парижской Коммуны, когда упрочилась республика — государственная форма, обнажающая классовые отношения с наибольшей ясностью.

Роль либералов в революции тоже не вызывала у него никаких сомнений: «кто, как не эти люди, поднимал в критическое время вопли против всяких мер удовлетворения национальным требованиям? Кто, как не они, довел тогда дело до страшной резни июньских дней? Кто, как не они, бросился в реакцию, из которой естественно уже развилась система, не поцеремонившаяся и с ними? Без них, без этих людей, так прочно и добросовестно утвердивших за собой репутацию либералов и демократов, реакционеры были бы бессильны. И вот теперь они опять либеральничают и демократничают, и Европа с умилением читает Беррье и Одилона Барро, Оссонвилля и Гарнье Паже: все тут есть, и легитимисты, и орлеанисты, и республиканцы, и все одинаково хороши. Отлично устроят они Францию, если опять попадется им власть, всем ли вместе или какому-нибудь одному из них, все равно»^[6]

Подлинная революционность живет только в самом народе и немногих, покамест, революционерах, представляющих его интересы.

Как далеко до этого умения выделить роль каждого класса в революции не только демократическим современникам и эпигонам Чернышевского, но и кичащимся своим «научным» пониманием общества меньшевикам, которые даже после уроков Коммуны и 1905 года возлагали столько надежд на «революционность» либералов!

Характеристика реакционной роли буржуазии даже в буржуазных революциях была верна для эпохи Чернышевского, остается верной и сейчас; только давление со стороны масс, руководимых пролетариатом, заставляет либералов защищать демократические лозунги. Не так обстоит дело с оценкой Чернышевским тех, хотя бы половинчатых и, конечно, буржуазных «свобод», которые эти революции давали.

«Мы всегда говорили, — писал Ленин о буржуазно-демократической революции в 1905 году, — что революция не ослабит, а усилит буржуазию, но даст пролетариату необходимые условия успешной борьбы за социализм»; «Завоевание республики — гигантское завоевание для пролетариата, хотя для с.-д. республика не «абсолютный идеал», как для буржуазного революционера, а лишь гарантия свободы для широкой борьбы за социализм»^[7].

Чернышевский, несмотря на все лицемерие буржуазных «свобод», умел ценить республику; он понимал ее преимущество перед монархией — переход к открытой борьбе классов. Только в ранней молодости у него была иллюзия, будто в недрах абсолютной монархии может развиться в народе демократический дух, и это избавит от «всяких переходных состояний между самодержавием (во всяком случае нашим)» и социализмом. Но уже в 1850 году двадцатидвухлетний Чернышевский писал в своем дневнике: «теперь я говорю: погибни, чем скорее, тем лучше; пусть народ не приготовленный вступит в свои права, во время борьбы он скорее приготовится; пока ты не падешь, он не может приготовиться потому, что ты причина слишком большого препятствия развитию умственному даже и в средних классах, а в низших, которые ты предоставляешь на совершенное угнетение, на совершенное иссосание средним, нет никакой возможности понять себя людьми, имеющими человеческие права. Пусть начнется угнетение одного класса другим, тогда будет борьба, тогда угнетаемые... поймут, что их угнетает не бог, а люди: что нет им надежды ни на правосудие, ни на что, и между угнетателями их нет людей, стоящих за них; а теперь самого главного из этих угнетателей считают своим защитником, считают святым... Вот мой образ мыслей о России: неодолимое ожидание близкой революции и жажда ее, хоть я и знаю, что долго, может быть весьма долго, из этого ничего не выйдет хорошего, что, может быть, надолго только увеличатся угнетения и т. д. — что нужды? — Человек, не ослепленный идеализацией, умеющий судить о будущем по прошлому и благословляющий известные эпохи прошедшего, несмотря на все зло, какое сначала принесли они, не может устрашиться этого; он знает, что иного нельзя ожидать от людей>, что мирное, тихое развитие невозможно. Пусть будут со мною конвульсии, — я знаю, что без конвульсий нет никогда ни одного шага вперед в истории»^[8]

Это глубоко революционные мысли, и недаром писал Ленин, доказывая, как мелки перед Чернышевским все народники и либералы конца XIX — начала XX веков:

«...Чернышевский понимал, что существование правительства, прикрывающего наши антагонистические общественные отношения, является страшным злом, особенно ухудшающим положение трудящихся»^[9].

Так же энергично желал Чернышевский обострения классовой борьбы в буржуазных республиках, радуясь тому, что французская буржуазия, со всеми либералами вкупе и влюбе, все более открыто выступает против народа: «Теперь буржуазия, как я увидел, решительно снова берет верх (после Французской революции 1848 г. — И. С.), но и то хорошо, что она берет верх как хищница, а не — как раньше — по закону: конечно хищение легче разрушить, чем закон... О господа! Вот как уже далеко зашли вы! Allez, allez toujours!^[10]

В этом взгляде на общество молодой Чернышевский не был последователен; порой он возвращался к своей первоначальной иллюзии о возможности перехода русского общества к социализму прямо от абсолютной монархии, минуя буржуазный этап. Однако не эти юношеские сомнения заставили нас сказать, что есть значительное различие между Чернышевским и марксистами в оценке западных революций 30-х — 40-х годов. Мы имеем в виду другие сомнения, которым придавал немалое значение сам Чернышевский, критически излагая свои взгляды:

«Это не мелочь какая-нибудь; это было важное дело, великая ошибка, страшный урок, — и остался бесполезным, натурально. — Видишь, в первые годы Людовика-Филиппа, республиканцы подымали несколько восстаний; неудачно; — рассудили: «Подождем, пока будет сила»; ну, и держались несколько лет смирно; и набирали силы; но опять недостало рассудка и терпения; подняли восстание; — ну и поплатились так, что долго не могли оправиться. Л чего было и соваться? — Если бы было довольно силы, чтобы выиграть, то и сражаться-то было бы нечего: преспокойно получали бы уступки одну за другою, дошли бы и до власти с согласия самих противников. Когда видят силу, то не будут вызывать на бой, — смирятся, самым любезным манером. Ох, нетерпение! — Ох, иллюзии! — Ох, экзальтация!»^[11]

Это написано в конце 60-х годов, когда Чернышевский уже не имел иллюзий относительно «мирного» перехода государственной власти к народу. «Пролог» опровергает всякие надежды этого рода и учит, как надо подготовлять революционное действие. Но вместе с тем «Пролог» изображает историю русского общества в период «реформы» и развитие политических взглядов самого автора. А мысли, изложенные в приведенной нами цитате, не раз зарождались у Чернышевского, когда он задумывался над тактическими вопросами русской революции. В них надо разделить два момента. Первый — надежды на мирный общественный переворот; они не играли в политической проповеди и деятельности Чернышевского никакой роли и выражали только мечту о том, как было бы хорошо, если б народу не пришлось принести кровавые жертвы ради того дела, которое отвечает интересам всего человечества. Чернышевский ни разу не высказывал этой мысли, не сопровождая ее ироническим комментарием по своему же адресу. Второй момент — опасение, как бы революционные интеллигенты, возможные предводители народа в будущем восстании, не подняли народ преждевременно. И эта мысль никогда не определяла всей революционной тактики Чернышевского; все же она не была для него маловажной и потому должна быть объяснена.

Требование, чтобы народ не выступал с оружием в руках, когда успех еще не подготовлен, естественно для всякого революционера, умеющего объективно оценивать положение: «...Маркс объявлял причиной неуспеха революции 1848 г., — пишет Ленин, — то, что буржуазия предпочла мир с рабством одной уже перспективе борьбы за свободу. Когда кончилась эпоха революций 1848—49 гг.» Маркс восстал против всякой игры в революцию.., требуя уменья работать в эпоху новой полосы, готовящей якобы «мирно» новые революции... Пока демократическая (буржуазная) революция в Германии была не закончена, все внимание в тактике социалистического пролетариата Маркс устремлял на развитие демократической энергии крестьянства»^[12].

Здесь начинается принципиальное расхождение между Чернышевским и основоположниками марксизма.

Чернышевский мог мыслить в том же направлении, что и Маркс 50-х гг., только до известного предела. Он видел измену либералов. Он видел и то, что крестьянство в западных странах «удовлетворяется отменой остатков феодализм и переходит на сторону порядка, лишь изредка колеблясь между рабочей демократией и буржуазным либерализмом» (подчеркнуто Лениным. И С.)^[13] Но он не знал и не мог предвидеть того, что совершилось и период 1872— 1904 гг., в годы возникновения и роста пролетарских социалистических партий, расширения, углубления рабочего движения и полной победы марксизма. Он не мог, как Маркс и Энгельс, уверенно ждать новых боев, в которых главной силой будет пролетариат, поддержанный «вторым изданием крестьянской войны». В России пролетариат еще не сложился как класс, и Чернышевский не был пролетарским революционером. Давно отвергнув свою иллюзию об абсолютизме, он не потерял еще надежды на то, что Россия на пути к социализму минует капиталистическую фазу.

Нам неизвестно, знал ли Чернышевский политическую позицию Маркса и Энгельса после 48 года; но весьма вероятно, что если бы знал, то не изменил бы своего взгляда, потому что главным для него был вопрос: какие судьбы ждут революцию в России, крестьянской стране, где пролетариат несравненно слабее западноевропейского? Силой, способной произвести социалистический переворот в России, Чернышевский мог считать только крестьянство. Для того чтобы определить его шансы на победу в открытом бою, он должен был тщательно оценить его противников и возможных союзников.

3

Чернышевский настойчиво разъяснял вред и гнусность крепостного права, но не тратил много труда на разоблачение помещиков — откровенных крепостников. Страницы романа «Пролог», где изображены люди этого лагеря, разоблачают не столько несправедливость и произвол помещиков, сколько их тупость, трусость, непонимание даже собственных узких выгод. Чернышевский показывает, что сами по себе эти люди — стадо жадных и глупых животных, готовых на кровопролитие ради сохранения своей власти, но неспособных ее отстоять. В тот день, когда они поверили, будто царское правительство действительно решилось освободить крестьян с землей и лишить помещиков военной защиты, они впали в уныние и готовились либо к полной капитуляции, либо к «славной гибели» в горящих усадьбах. Крепостники — сила только при том условии, если их поддерживает государство со своей бюрократией и армией.

Но бюрократия старой крепостнической формации немногим отличается от зубров-помещиков. Вот портрет одного из высших бюрократов этого типа — графа Чаплина:

«Без малейшего сомнения, это был переодетый мясник: по лицу нельзя было не угадать. Не то, чтоб оно имело выражение кровожадности, или хоть жестокости; но оно не имело никакого человеческого выражения, — ни даже идиотского, потому что и на лице идиота есть какой-нибудь, хоть очень слабый и искаженный отпечаток человеческого смысла; а на этом лице было полнейшее бессмыслие, — коровье бессмыслие, — не мало не жестокое — ничуть не злое, только совершенно бесчувственное. Ни лавочник, ни трактирщик, ни разбогатевший мужик, — превращающиеся иногда в таких толстяков, не утрачивают смысла до такой степени: они видят людей или природу, это поддерживает следы смысла на их лице. Только мясник, — человек, не смотревший ни на людей, ни на природу, смотревший все лишь на скотов и на скотов, мог приобрести такое скотское выражение лица.

И такой кровяной цвет лица. Мясник не кровопийца. Нет, он не пьет крови. Он только дышит запахом ее, — спокойно, беззлобно, — и с пользою своему здоровью: дышать запахом крови, это очень здорово. Благодаря этому, как бы ни заплыл жиром мясник, его лицо пышет цветущей кровяною свежестью. У всякого другого толстяка, так ожиревшего, лицо имеет сальный цвет, желтовато-тусклый. У этого сало пропитано свежею кровью, которою надышался он. Нет сомнения, это переодетый мясник»^[14].

Этот граф Чаплин может быть «усмирителем» и, нимало не задумываясь, убивать тысячи людей. Он бывает и коварен, но его коварство слишком элементарно, в нем нет ума. Своими прямолинейными действиями он мог бы изолировать крепостников и царизм, и привести к крестьянской войне. Это слишком большая опасность для господствующего строя. И на место Чаплиных выдвигаются бюрократы нового типа. Этот тип — Савелов из романа «Пролог»:

«Он и теперь сильный человек;... а скоро он будет министром, — и каким министром? — Каких у нас еще и не бывало. Это, что за министры! — Над ними двор; они мелочь. А он возьмет власть по общественной необходимости, во имя реформ и государственного блага. Да, он рассчитывает быть не таким, как эти мелкие люди...»^[15]

Этот бюрократ ничем не похож на Чаплина с его грубой, отталкивающей фигурой, дурными манерами и откровенно низменными желаниями. Внешность у Савелова изящная, голос приятный, манеры простые, скромные и полные достоинства. Чаплин невежда, он не умеет двух слов связать, — Савелов начитан и хороший оратор. И хотя карьера Савелова не такова, как карьера буржуазных парламентариев, впоследствии министров, — самодержавный произвол и придворно-бюрократические интриги каждую минуту могут ее прервать, — он все-таки новый тип высшего чиновника, отражающий готовность самодержавия опереться не на одних крепостников, но и на растущую русскую буржуазию. Поэтому Савелов — один из главных деятелей, подготовляющих «реформу» 1861 г. И если один такой Савелов потерпит неудачу — это будет только его личная неудача; вместо него выдвинется другой представитель «общественной необходимости». Чиновник этого типа имеет силу в слабеющем феодальном государстве, потому что он сулит расширить его общественную базу, дать ему новую поддержку, привести к нему в качестве союзников нынешнюю «оппозицию». Как же не ценить такого человека?

Робкую оппозицию, легко переходящую в союзники царизма, составляли либералы, негодующие на бесчеловечность крепостного права и ратующие за свободу и общественность. Прекрасных чувств, красноречия и горячности — хоть отбавляй. Но «пока о деле нет речи, а надобно только занять праздное время, наполнить праздную голову или праздное сердце разговорами и мечтами, герой очень боек; подходит дело к тому, чтобы прямо и точно выразить свои чувства и желания, — большая часть героев начинает уже колебаться и чувствовать неповоротливость в языке. Немногие, самые храбрейшие, кое-как успевают еще собрать все свои силы и косноязычно выразить что-то, дающее смутное понятие об их мыслях; но вздумай кто-нибудь схватиться за их желания, сказать: «Вы хотите того-то и того-то; мы очень рады; начинайте же действовать, а мы вас поддержим», — при такой реплике одна половина храбрейших героев падает в обморок, другие начинают очень грубо упрекать вас за то, что вы поставили их в неловкое положение, начинают говорить, что они не ожидали от вас таких предложений, ...потому что «как же можно так скоро?» и «притом же они честные люди», и не только честные, но очень смирные..., и что лучше всего — ни за что не приниматься, потому что все соединено с хлопотами и неудобствами, и хорошего ничего пока не может быть, потому что, как уже сказано, они «никак не ждали и не ожидали» и проч...»^[16].

Эти либералы еще не стали сознательными защитниками капитализма, увидевшими общность своих интересов с крепостниками и потому идущими на соглашение с ними; такими были полу-столетием позже их потомки — кадеты и «октябристы». Чернышевский видел их при нарождении, в тот период, когда многие идеологи либерализма еще были «невинными», т. е. сами не понимали своей действительной общественной роли. Они заигрывали с Герценом и даже Чернышевским, считая, что они, либералы, и революционеры- демократы, представляют лишь оттенки — крайний и умеренный — в одном и том же лагере. Люди более определенных взглядов, способные на решительные действия, их пугали; но в то же время и привлекали, как нечто опасное и смелое, заставляющее сердце сладко замирать от мысли, что-де и сам к этому, как-никак, причастен. Какого-нибудь Рязанцева (под этим именем в «Прологе» выведен либерал Кавелин) особенно интересовали «тайны» и «заговоры» революционеров; сгорая от любопытства, он старался выведать у Волгина (Чернышевского) хоть что-нибудь о его рискованных конспиративных поступках, отказываясь верить, что тот их вовсе не совершил. «Участвовать» и оставаться в стороне, в безопасности, — в этом была отличительная черта политического «стиля» таких свободомыслящих говорунов. Но отношение к ним Чернышевского определялось не этой их «пошло-нелепой суетностью мелочно-рабского эгоизма в человеке, начавшем вроде Макса Пиколомини и кончившем вроде какого-нибудь Захара Сидорыча, играющего в копеечный преферанс»^[17], и не тем, что, благодаря их политической бесхарактерности, слова «не оправдали надежд» могли быть сочтены за «выражение, имеющее в нашем языке почти столь же обширное применение, как занемог, умер и т. п.»^[18]. Чернышевский предвидел уже их будущую измену даже тем относительно прогрессивным принципам, которые можно было различить в их смутной и многословной декламации. Он знал, что поставленные в необходимость сделать решительный шаг, они не могут не испугаться «хлопот» и «неудобств» насильственного социального переворота и пойдут на попятный. Куда? Путь один: к самодержавию и крепостникам.

Чернышевский очень тонко и точно анализировал взаимоотношения между самодержавием и либеральным «обществом». Еще неокрепшая русская буржуазия имела все же достаточную материальную возможность, чтобы занять более самостоятельную позицию и настаивать на более глубоких преобразованиях. Но она была чересчур напугана 48 годом на Западе, чтобы захотеть использовать свои возможности; призрак «пугачевщины», «пьяных мужиков с дубьем» страшил либералов не меньше, чем помещиков. Поэтому буржуазия предпочла отдаться «покровительству» царизма и его бюрократии.

В критической статье «Роман и повести М. Авдеева» Чернышевский с великолепной иронией характеризует возникшие таким образом отношения. Он разбирает отношения между героями повести, мужем и женой:

«Наш домохозяин, по уверению г. Авдеева, «спокойно отдал и себя и хозяйство в управление распорядительной супруги»: счастливец! он избежал ужасов междоусобной войны за власть в доме. Но как4вы думаете, кисло или сладко ему жить под крылышком голубицы своей? Ведь и крылышком может довольно изрядно похлыстать бойкая птичка. Как вы думаете, ведь у него есть же какие-нибудь свои желания? Позволяется ли ему исполнять их? Дадут ли ему теперь, например, 170 рублей на покупку хорошего ружья, какое удалось ему купить в старину? Воля ваша, ходить по струночке -— плохая жизнь. А как вы думаете, поскольку раз в день колют ему глаза тем, что он «ни во что не вступается, потакает людям, дает людям жену в обиду» и т. д.? Может быть и мягкий у него диван, да много в этом диване натыкано булавок». Его распорядительная супруга, «конечно, счастливее всех; но довольна ли она своим положением? Как вы думаете, только бранит она мужа, или в самом деле негодует на него, презирает его? И от чистого ли сердца она жалуется на него своим прихлебательницам? Поверьте, что часто от чистого сердца, потому что ее положение выгодно, но неестественно и очень тяжело. В самом деле ей приходится надсажать себе горло и отбивать ноги. Деревнею править — воз везти: тяжело»^[19].

«Супруги» в повести Авдеева воркуют, как голубки на аркадском лужке. Но «родственные-то чувства процветают в Аркадии т. Авдеева и глупцам в ней счету нет; но глупость глупостью, а никто копейки из рук не выпустит». На совместном хищничестве и строится вся «идиллия» самодержавия и «общества».

Это было написано в 1854 году, за семь лет до того, как с полной очевидностью произошла, на глазах у всех, первая подлая измена русской буржуазии буржуазно-демократическим принципам.

В статье, которую мы цитировали, нельзя точно установить, что Чернышевский, анализируя характер либерального мужа «распорядительной супруги», имеет в виду только буржуазные верхи: вернее, он объединяет здесь буржуазию и либеральное дворянство. И для этого были все основания. Чернышевский не раз писал о том, что дворянская революционность, сыгравшая большую роль в общественном развитии, иссякла, и все больше превращается в дюжинный либерализм («Ох, уже эти мне сороковые годы», — сказал позднее об И. С. Тургеневе Глеб Успенский). Революционные тенденции приобрели иное качество, и носителем их стал другой общественный класс; Герцен, последний преемник революционных дворян, в своих основных принципах принадлежал уже к новому, крестьянскому революционному демократизму. И Чернышевский правильно рассматривал либералов всех мастей как одну группу, прикованную к феодальной реакции заботой о том, чтобы сохранить собственнический строй и не допустить народ до действительной борьбы за его права.

Для него становилась ясна и та государственная форма, которая вырабатывается в процессе сближения буржуазных и дворянских верхов и предназначена для того, чтобы на долгие годы замедлить русское общественное развитие. Она представлена в романе «Пролог» Савеловым. Этот агент самодержавной власти, «беспристрастной», «пекущейся о благе всех сословий», вначале не понят ни либералами, ни охранителями. Первые считают его «человеком сухой души», хотя «глубоко уважают в нем благородного государственного деятеля»; воображают будто он их сторонник, почти либерал. Охранители же, не понимающие, что «реформа» спасает их от революции, дает им возможность и дальше грабить крестьян, бранят Савелова «красным» и «разбойником». На деле он оказывается здравым рассудком обоих лагерей. Этот «человек сухой души» отлично знает цену прекраснодушной фразе либералов: отделив свои интересы от народных, они бессильны противопоставить что-либо серьезное крепостникам. Савелов уверен, что, захваченные врасплох, они покорятся, и тем охотней, что это их избавит от «хлопот». Крепостников он научает понимать действительный смысл «реформы», показывает им, как выгодно прикрыть грабеж легальностью и освятить его «монаршей милостью»; когда он обещает вдобавок от имени правительства беспощадно подавить вооруженной силой неизбежные восстания обобранных крестьян — тотчас же «разбойник» становится в глазах помещиков таким же «благородным государственным деятелем», каким он был уже раньше в глазах либералов. Престиж самодержавия, жестоко пострадавший в крымской кампании, был восстановлен «реформой», и Россия вступила, по термину Ленина, на тот «прусский путь» развития капитализма, который обрек ее на долголетнюю отсталость. Савелов — тот новый тип царского бюрократа, который должен эту отсталость закрепить.

Но почему же, собственно, либералов удалось «застать врасплох»? Что это, адская хитрость новой царской бюрократии? Ничуть не бывало. Чернышевский показал, что с ними случилось бы это в любой момент. «Роковая минута» должна была наступить почти неизбежно. Чернышевский видит верный портрет либерала в герое тургеневской повести «Ася». Ася принимает всерьез мечтательные бредни этого человека и первая говорит ему о своей любви. А он, этот русский Ромео, как с горькой насмешкой называет его Чернышевский, не только отступает в нерешимости, но еще и винит девушку в том, что она же его «поставила в неприятное положение». Эта сцена — симптом глубокой общественной болезни. «...В том и состоит грустный комизм отношений нашего Ромео к Асе, что наш Ромео действительно один из лучших людей нашего общества, что лучше его почти и не бывает людей у нас». А он ведет себя точно так же во всех общественных делах. Почему? — «...Вам может показаться, что перед вами или дитя, или идиот. Ни то, ни другое»; просто «он не привык понимать ничего великого и живого, потому что слишком мелка и бездушна была его жизнь, бездушны и мелки были все отношения и дела, к которым он привык. Это первое. Второе — он робеет, он бессильно отступает от всего, на что нужна широкая решимость и благородный риск, опять-таки потому, что жизнь приучила его только к бледной мелочности во всем». Такие люди утешают себя тем, что «в сущности ничего такого нет и не будет. А если будет? Ну, тогда выйдет с нами то же, что вышло в повести г. Тургенева с нашим Ромео. Он тоже ничего не предвидел и не хотел предвидеть; он так же зажмуривал себе глаза и пятился, а прошло время — пришлось ему кусать локти, да уж не достанет. И как непродолжительно было время, в которое решалась и его судьба, и судьба Аси, — всего только несколько минут, и от них зависела целая жизнь, и пропустив их, уже ничем нельзя было исправить ошибку»^[20]. К решительной минуте людей подготавливают долгие годы. Иначе они всегда попадутся «врасплох», и, когда начнется революционное движение, будут стоять перед ним с теми же мыслями, как тургеневский герой перед Асей: «Если он пойдет за нею, он погубит себя; если он откажется, его назовут трусом, и сам он будет презирать себя». Чтобы выйти из этого положения «с честью», либералу остается только одно: прикрыть свое отступничество звонкой н пустой фразой. Мало того, либералы сочиняют такой компромисс, до какого не дошли бы своим умом крепостники, они как бы подсказывают самодержавию, как лучше всего обмануть массы.

Чернышевский знал, что это будет так, и делал из этого предвидения политические выводы: «Мы нимало не жалеем об Асе; тяжело было ей слышать суровые слова отказа, но, вероятно, ж лучшему для нее было, что довел ее до разрыва безрассудный человек. Если б она осталась связана с ним, для него, конечно, было бы то великим счастьем; но мы не думаем, чтоб ей было хорошо жить в близких отношениях к такому господину».

«Не союзам с буржуазной демократией учит 1848 год, — оказал Ленин, — а необходимости высвобождать последние по степени развития слои народных масс из-под влияния буржуазной демократии, неспособной бороться даже за демократию»^[21]

Русская буржуазия как класс никогда не возглавляла в XIX в., подобно буржуазии французской в XVIII в., демократическую революцию масс; не пережив своего «героического периода», она показала свою антинародность. Еще до измены 60-х гг. Чернышевский предвидел неизбежность разрыва. И чем грубее форма, в которой этот разрыв произойдет, — тем лучше: тем легче народ осознает свои собственные цели, отличные от капиталистических, и поймет, что добиться «уступок» от либеральных «друзей» можно лишь теми средствами, какими воздействуют на всякого врага: революционной силой.

Народничество как течение никогда не могло окончательно размежеваться с либерализмом, сказал Ленин. Но Чернышевский был по только народником, утопическим социалистом; он был самым решительным революционером-демократом. И его критика русского либерализма делает его близким Ленину настолько, насколько не мог приблизиться к Ленину ни один другой социалист домарксистского периода.

4

Есть большое сходство между Чернышевским в конце 40-х — начале 50-х годов и Марксом в период 48 года. Оба они были защитниками наиболее последовательных революционно-демократических взглядов и оба верили в возможность близкой социалистической революции. Но Маркс в 1850 г. отказался от этой надежды, и в 1866 году у него не было «ни тени иллюзий насчет того, что ближайшая-революция... устранит буржуазию и капитализм, Самое ясное и отчетливое констатирование того, что она устранит лишь прусскую и австрийскую монархию. И какая вера в эту буржуазную революцию! Какая революционная страстность пролетарского борца, понимающего громадную роль буржуазной революции для социалистического движения вперед!»^[22]. Здесь пути Маркса и Чернышевского, как мы уже отмечали, расходятся. Из опыта буржуазных революций в Европе Чернышевский извлек для себя, в силу специфических русских условий, другие выводы^[23].

Наиболее детально он изучал революцию 48-го года в Австрии; ситуация, сходная с русской (монархия, крепостное право, многонациональность и национальное бесправие), делала опыт этой революции как бы демонстрацией возможного будущего России. Что дала австрийская революция? «В событиях этих много было шума, заглохшего потом как будто без следов, много было стремлений, потерпевших полную неудачу, — но среди всех неудачных попыток совершился -один факт, уцелевший невредимо, несмотря на всю беспощадность последовавшей затем реакции. Этот факт — уничтожение феодальных обременений, тяготевших над австрийскими поселянами»^[24]. Монархия, осталась непоколебленной, пожертвовав одним лишь Меттернихом), национальности остались (В прежнем угнетении, и, главное, общество успокоилось на политическом компромиссе. Освобождение крестьян — большое завоевание. Но в таких условиях не ведет ли оно к ослаблению революционного протеста? Не закрепляет ли надолго «переходное состояние», т. е. капитализм, да еще с феодальными пережитками, не отдаляет ли социализм?

В немецких странах, где 48 год привел к самым жалким результатам, юнкерская монархия устояла и против следующей революционной волны в 60-х гг. Ленин передает отношение к этому «конституционному» кризису Августа Бебеля, непосредственного участника движения: «Полвека спустя, вспоминая свою юность, рассказывая новому поколению о делах давно минувших дней, он всего более подчеркивает сожаление о том, что не было налицо достаточно сознательных и понимающих революционные задачи руководящих элементов (т. е. не было революционной с.-д. партии, понимающей задачи гегемонии), что не было сильной организации, что «пропало даром» революционное настроение» (подчеркнуто Лениным. — И. С.)^[25].

В России сознательных революционеров, способных к руководству массами, было еще меньше, чем в Германии, и революционной организации не было совсем. Либералы, если бы крестьянство доверилось им, могли привести только к компромиссу, худшему, чем австрийский. Воздействуя на либералов, чтобы удержать их по крайней мере от самых трусливых и предательских поступков, Чернышевский главной целью своей детальности сделал подготовку для крестьянства революционных предводителей. Но мог ли Чернышевский думать о создании среди русского крепостного или «вольного», но отсталого, темного, разъединенного крестьянства такой же организации, какую создавали Маркс и Энгельс среди рабочих? Он был слишком реалист, чтобы мечтать о таком несбыточном деле. Его план поэтому существенно отличался от планов Маркса. Маркс хотел внести организованность в самую борьбу масс; Чернышевский видел необходимость готовить кадры людей, сейчас еще не связанных непосредственно и организационно с массой, но способных стать во главе движения, когда разразится стихийное восстание крестьян, и направить революционную энергию масс в социалистическое русло.

Ленин, подчеркивая глубокое отличие Чернышевского от его предшественников в России и от западных утопистов, сказал, что от его сочинений «веет духом классовой борьбы». Классовая борьба есть всегда борьба политическая, и Чернышевский, теоретически разрабатывая различные ее формы, стал первым в России профессиональным политиком-революционером, не только проповедующим передовые идеи, но и ведущим планомерную политическую борьбу.

Высшей формой этой борьбы он считал революцию: «Прогресс совершается чрезвычайно медленно, в том нет спора: но все-таки девять десятых частей того, в чем состоит прогресс, совершается во время кратких периодов усиленной работы. История движется медленно, но все-таки почти все свое движение производит скачок за скачком, будто молоденький воробушек, еще не оперившийся для полета... Но не забудьте, что все-таки каждым прыжком она учится прыгать лучше, и не забудьте, что все-таки она растет. и крепнет, и со временем будет прыгать прекрасно, скачок быстро за скачком, без всякой заметной остановки между ними. А еще со временем птичка и вовсе оперится и будет легко и плавно летать веселою песнею... Кто в состоянии держаться на этой точке зрения, тот не обольщается излишними надеждами в светлые эпохи одушевленной исторической работы... Но за то не унывает он и в тяжелые периоды реакции: он знает, что из реакции по необходимости возникает движение вперед, что самая реакция приготовляет и потребность, и средства для движения»^[26].

Чернышевский был готов на самые решительные действия: «Человек, который принимает участие в политическом перевороте, — писал он, — воображая, что не будут при нем много раз нарушаться юридические принципы спокойных времен, должен быть назван идеалистом... Мы не хотим решать, хорошая ли вещь военные победы; но решайтесь, прежде чем начнете войну, не жалеть людей, а если хотите жалеть их, то не следует вам и начинать войны. Что о войне, тоже самое надобно сказать и о всех исторических делах: если вы боитесь или отвращаетесь тех мер, которых потребует дело, то и не принимайтесь за него и не берите на себя ответственности руководить им, потому что вы только испортите дело»^[27].

При этом, несмотря на то, что восстание, которого ждал Чернышевский, должно было начаться стихийно, он рассчитывал, что оно примет характер широкого и единого движения, которое вовлечет в себя и армию. Это высказано достаточно ясно в разговоре Волгина—Чернышевского с помещиком-крепостником в романе «Пролог». «Войско разгонит ваших милых мужиков», — говорит помещик.

«— Я знаю это, милостивый государь. Будет разгонять, пока будет разгонять. И до той поры, пока будет разгонять, вам нечего бояться.

— Милостивый государь, о чем вы говорите, позвольте спросить?

— О том, милостивый государь, что мужицкий бунт не важная опасность для вас. Войско легко подавляет мужицкие бунты.

— Вы грозите революцией, милостивый государь?

— Понимайте, как вам угодно, милостивый государь. И запретить, если вам угодно донести на меня, не могу»^[28].

Речь идет о том времени, когда, по словам Ленина, «самый осторожный и трезвый политик (даже из сторонников самодержавия. — И. С.) должен был бы признать революционный взрыв вполне возможным и крестьянское восстание — опасностью весьма серьезной»^[29].

В эти годы Чернышевскому была особенно тяжела необходимость участвовать в общественной жизни только как литератору, и даже как литератору не мочь писать непосредственно и прямо на самые острые и злободневные политические темы. Он постоянно ищет случая «коснуться чего-нибудь живого». «К сожалению, связался я с Лессингом, когда можно бы писать о чем-нибудь другом, — а теперь не хочется бросить без конца. Все эти Лессинги и Краббы и т. п. были хороши два года тому назад... Как только разделаюсь с Лессингом, стану писать постоянно о более живых предметах — или даже не лучше ли отложить Лессинга? Ведь будет еще три статьи — их пока читают и хвалят даже, но все-таки в сущности это вздор. Выгоднее говорить о чем-нибудь другом посовременнее»^[30]. А Лессинг — один из учителей Чернышевского (Маркс называл его самого «социалистическим Лессингом»), и работа о нем была пропагандой революционно-демократических взглядов. Уже в этом письме звучит огорчение по поводу того, что публика «читает и хвалит» статьи, которые сам автор пишет на добрую половину поневоле. Через пять лет — за год до ареста — жалобы Чернышевского еще более горьки: «Пиши о варягах, о г. Погодине, о Маколее и г. Лаврове с Шопенгауэром, о Молинари и письмах Кэри к президенту Соединенных Штатов. И сиди за этой белибердою, ровно никому не нужною, кроме как разве для нагнания сна... тяжело писать эту дребедень, унизительно, отвратительно писать ее, — а еще тяжелее, унизительнее слушать, что ее хвалят, что тебя многие уважают за нее. Это довольство бесцветною, бесполезною отвлеченностью, эти похвалы ей показывают, что не найдешь ты опоры, чтобы подняться из своего унизительного положения, что еще не нужен писатель никому и ни для чего, кроме как для пустяков!»^[31].

Как известно, надежды на близкую революцию не сбылись. Борьба еще продолжалась, но очевидный перевес сил был на стороне реакции. Об открытом выступлении уже нельзя было и мечтать. Если бы Чернышевский был политиком того типа, что делает всю ставку на одно восстание, на одну вспышку, он должен был бы впасть в отчаяние. Но вся позднейшая деятельность Чернышевского решительно говорит против этого. Он был готов к долгой и «серой» повседневной работе и знал, что она не бесплодна. И как ни горьки слова об унизительном положении его, писателя, вынужденного сообщать свои мысли только намеками, мы должны, чтобы правильно оценить значение этих слов, вспомнить хотя бы, что писал Ленин в 1917 г. о своей брошюре «Империализм как новейший этап капитализма»:

«Брошюра писана для царской цензуры. Поэтому я не только был вынужден строжайше ограничить себя исключительно теоретическим — экономическим в особенности — анализом, но и формулировать необходимые немногочисленные замечания относительно политики с громаднейшей осторожностью, намеками, тем эзоповским — проклятым эзоповским — языком, к которому царизм заставлял прибегать всех революционеров, когда они брали в руки перо для «легального» произведения.

Тяжело перечитывать теперь, в дни свободы, эти искаженные мыслью о царской цензуре, сдавленные, сжатые в железные тиски места брошюры»^[32].

Это сказано о книге, которая воспитала и воспитывает сотни тысяч революционеров и имеет мировое революционное значение.

Все помнят радостные слова Ленина о том, что революцию интереснее делать, чем о ней писать.. Чернышевскому не выпало на долю такое счастье. Но в его письме к Некрасову в 1857 г. сквозь досаду ясно слышно оживление и нетерпение революционера, готовящегося к непосредственно революционному действию. Другим настроением проникнуты цитированные нами строки, написанные в 1862 г., в период резко начавшейся реакции; перспективы для пропаганды становились все хуже, и всякая публичная деятельность Чернышевского вскоре была совсем прекращена. Но, как ни мало удовлетворяла Чернышевского его литературная работа, это была «могучая проповедь Чернышевского, умевшего и подцензурными статьями воспитывать настоящих революционеров»^[33]. Эта революционная проповедь была главным средством для проведения политического плана Чернышевского^[34]. Прежде чем говорить о нем, мы должны возвратиться к тому, как Чернышевский представлял себе политическое будущее России после 1861 года.

Мы называем дату 1861 г. потому, что в это время определился результат «великой реформы»: монархия не только не была свергнута, она не была даже ограничена, а крестьянский вопрос решен еще реакционней, чем даже в проектах самых робких либералов. Чернышевский предвидел это давно. Еще в 1857 г. Чернышевский (Волгин) говорил Добролюбову (Левицкому): «Придет серьезное время, (т. е. революция. — И. С.)». Когда?

По воздуху вихорь свободно шумит; Кто знает, откуда и как он летит?

«...Какой шанс вероятнее других? — Разочарование общества и от разочарования новое либеральничание в новом вкусе, — по- прежнему мелкое, презренное, отвратительное для всякого умного человека с каким бы то ни было образом мыслей, — для умного радикала такое же отвратительное, как для умного консерватора,— пустое, сплетническое, трусливое, подлое и глупое, — и будет развиваться, развиваться, — все подло и трусливо, пока где-нибудь в Европе, — вероятнее всего во Франции, не подымится буря, и не пойдет по остальной Европе, как было в 1848 году. В 1830 году буря прошумела только по Западной Германии; в 1848 году захватила Вену и Берлин. Судя по этому, надобно думать, что в следующий раз захватит Петербург и Москву. Верно ли это? — Верного тут ничего нет; только вероятно... Но, так или иначе, придет серьезное время. Почему это несомненно? Потому, что связи наши с Европою становятся все теснее, а мы слишком отстали от нее. Так или иначе, она потянет нас вперед к себе»^[35].

Эти слова написаны позднее, в сибирской ссылке, и освещают взгляды Чернышевского реформенной поры ретроспективно: в 1857 г. у него было все-таки больше революционных надежд. Но можно ли принимать и это утверждение — отныне судьба России тесно связана с Европою — как признание того, что Россия бесповоротно вступила на капиталистический путь? Слова «так или иначе» показывают, что Чернышевскому представлялась еще другая возможность. Можно предположить, что она была для него и вероятней, и желательней.

Русское общество не нашло в себе силы совершить демократическую революцию, оно не добилось даже такого компромисса, как германцы или австрийцы. Тем лучше. «Сопротивление самодержавия элементарнейшим реформам невероятно сильно, а чем сильнее действие, тем сильнее противодействие. Отсюда высокая вероятность полного краха самодержавия», — говорил Ленин в 1905 г^[36]. Сгущение реакции после 61-го года заставляло Чернышевского думать, что скрытая революционная энергия в массах будет постепенно возрастать. Неизбежная новая революция на Западе зажжет восстание и в России. В какой форме произойдет это воздействие извне? В «Прологе» говорится, что, быть может, так, «как пришла маленькая передряга Крымской войны»; по поводу австрийской войны с Францией и Италией Чернышевский писал: «В Западной Европе покажется ненатуральным! и невероятным, чтобы даже австрийские немцы считали несчастьем для государства тот случай, когда их правительство одерживало бы победы, и надеялись бы добра только от поражения своей армии. Но мы совершенно понимаем это чувство». Конечно, у него был расчет не только на военное поражение царского правительства, но, одновременно, и на «бурю» — т. е. революцию, вызванную на Западе условиями войны. Это — сильная сторона его политической концепции. Однако русское общество до наступления «бури» рисуется Чернышевскому погрязшим в «тупом либеральничаньи», совершенно не развивающимся. Еще жила все-таки иллюзия, что в России не будет капитализма. Но с нею связано было и убеждение, что в России не будет многочисленного организованного рабочего класса. Мечту Чернышевского осуществил на деле революционный русский пролетариат; но Чернышевский не видел его в своей картине будущего, и в этом народническая ограниченность, и слабость его политических прогнозов.

Такой взгляд на вещи мог легко породить известный фатализм: если революция может прийти только извне, то, стало быть, не остается ничего иного, как терпеливо ждать, когда эта помощь придет. Но Чернышевский не склонялся к такой мысли. Неподготовленность общества в 50-х гг. была, по его мнению, главной причиной победы реакции. Для того чтобы не «пропало даром» революционное настроение, которое неизбежно вновь пробудится в массах, надо повысить самосознание демократических слоев, надо подготовить будущих предводителей восстания, борцов за народные права. «Правда, он не считал себя борцом за народ: у русского народа не могло быть борцов, по мнению Волгина, оттого, что русский народ неспособен поддержать заступающихся за него; какому же человеку в здравом смысле бывает охота пропадать задаром? Так или нет вообще, но о себе Волгин твердо знал, что не имеет такого глупого желания, и никак не мог считать (себя) защитником народных прав. Но тем меньше и мог он делать уступки за народ, тем меньше мог не выставлять прав народа во всей их полноте, когда приходилось говорить о них». Чернышевский и не помышлял о том, чтобы уклониться от участия хотя бы в преждевременном народном восстании, обреченном на неуспех: инициативу самих масс он ставил свыше всего. Но главной своей задачей он считал пропаганду, которая даст народу руководителей и научит народ поддерживать их.

Начать нужно было с того, чтобы прекратить идейные шатания в том узком кругу, какой представляли собой революционеры 50-х — 60-х гг. Чернышевский настойчиво работал над тем, чтобы отделить себя и своих сторонников от либерализма. Но не меньше заботился он и о размежевании в среде самих революционеров. Об этом он очень ясно рассказал в романе «Пролог». Волгин встречается с Соколовским (этой фамилией в романе назван польский революционер Сераковский). Он слышал о нем, как о человеке талантливом, очень умном, смелом! и осторожном, и уважал его. Но при встрече с ним он убеждается, что Соколовский все-таки принадлежит к числу «горячих голов», «людей золотого века в железном»; слишком мало понимания классовой обусловленности той политической позиции, которую занимают представители различных групп, слишком много веры в то, что агитацией среди либералов можно повести их за собой, а путем ловкой, неожиданной комбинации напугать самодержавие и крепостников, вынудить их к уступкам. В Соколовском изображен тип народника, воплощающий в себе характерные черты, указанные Лениным: он не может размежеваться с либерализмом справа и анархизмом слева, легальные, конституционные иллюзии переплетаются у него с авантюризмом. И Волгин, видя, что Соколовский тверд в своих предрассудках, отказывается даже от встреч с ним. Они бесполезны и даже опасны; Соколовский не либерал, «невинный», с которым можно якшаться, нисколько не компрометируя себя в глазах полиции; он — революционер, притом смелый, и его неосторожность может погубить едва начатое дело. Но Волгин жалеет, что должен отказаться от дружбы с Соколовским, потому что это — прекрасный товарищ и, главное, «в нем есть инстинкт политического деятеля — качество, которого не найдете ни в одном из наших либералов». А инстинкт этот сказывается в том, что Соколовский — прирожденный агитатор, умеющий подойти ко всякому человеку и использовать его для распространения своих взглядов.

Чернышевский редко принимал личное участие в нелегальной политической борьбе. Известна написанная им прокламация «К барским крестьянам», известно его участие в студенческом движении протеста и т. п. Может быть, удастся установить еще несколько подобных фактов. Но дело не в них, и не они составляют главную заслугу Чернышевского. В истории политической борьбы в России он был первым, кто понял значение организации, состоящей из профессиональных революционеров. В его время ее не было и еще не могло быть; могли возникать только небольшие кружки, которые легко громило самодержавие. Чернышевский видел необходимость другой организации — широкой, связанной с массами, прошедшей серьезную политическую школу, имеющую конспиративные навыки, посредством которых она сумеет противостоять политической полиции. Чернышевский понимал, что никакие, пусть самые умные и решительные действия узкой группы интеллигентов (на которую возлагал столько надежд Сераковский) не могут сделать ничего существенного. Он понимал роль революционной интеллигенции совершенно не так, как П. Лавров с его «критически мыслящей личностью». Чернышевский готовил почву для широкой организации.

Главным средством для этого была печать — нелегальная и легальная. Возможности распространять нелегальную были слишком узки; надо было использовать легальные издания для «нелегальных» целей — для того, чтобы учить революционным «нелегальным» действиям. Эту работу Чернышевский поставил чрезвычайно широко.

Положение легальной печати того времени ярко охарактеризовано Лениным: «Вся легальная печать была не партийна, — потому что партийность была под запретом, — но «тяготела» к той или другой партии. Неизбежны были уродливые союзы, ненормальные «сожительства», фальшивые прикрытия; с вынужденными недомолвками людей, желавших выразить партийные взгляды, смешивалось недомыслие или трусость мысли тех, кто не дорос до этих взглядов, кто не был, в сущности, человеком партии.

Проклятая пора эзоповских речей, литературного холопства, рабьего языка, идейного крепостничества!»^[37]. Это написано в 1905 г., но в еще большей мере относится к тому времени, когда работал Чернышевский.

Впервые развивая план общерусской с.-д. политической газеты, Ленин считал ее первой задачей «пробудить во всех сколько-нибудь сознательных слоях народа страсть политических обличений. Не надо смущаться тем, что политически обличительные голоса так слабы, редки и робки в настоящее время. Причина этого — отнюдь не повальное примирение с полицейским произволом. Причина — та, что у людей, способных и готовых обличать, нет трибуны, с которой бы они могли говорить, — нет аудитории, страстно слушающей и ободряющей ораторов, — что они не видят нигде в народе такой силы, к которой бы стоило труда обращаться с жалобой на «всемогущее» русское правительство»^[38]. Ленин писал это в то время, когда уже начался и с громадной быстротой усиливался революционный подъем в рабочем классе. Поэтому он и мог заявить: «И теперь все это изменяется с громадной быстротой», и призывать к созданию «трибуны для всенародного обличения царского правительства». Во времена Чернышевского обличающие голоса были еще более робки и слабы, а о политическом партийном органе печати не могло быть и речи. Роль всенародного обличителя, агитатора и «коллективного организатора» ему пришлось взять почти целиком на себя самого и рассчитывать при этом на помощь только немногих единомышленников, из которых одного Добролюбова он считал способным быть не только полезным, как он сам, Чернышевский, но даже полезнее его.

И как Чернышевский вел эту работу! Он не упускал ни одного важного явления общественной жизни в России и за рубежом. Он тщательно анализировал политическую борьбу в Европе и Америке во всех ее формах, извлекая из нее поучение для родной страны. Он писал биографии политических деятелей и великих представителей культуры, рецензировал всевозможные книги и брошюры, всегда умея навести на мысль о сходных явлениях в России и показать «добро и зло». Лишенный возможности открыто писать о русской революции, политически обличать царизм, он обращался к «чисто экономическим» вопросам, наталкивая на политические выводы из них. Мы имеем в виду не только статьи по крестьянскому вопросу, но и такие, например, как «Что следует делать «Русскому обществу пароходства и торговли»; в таких статьях Чернышевского видна тонкая и гибкая тактика великого революционера, использующего противоречия между интересами различных групп эксплуататорских классов, для того чтобы раскрыть перед народом их действительную сущность. Вся теоретическая работа, вся литературная критика и беллетристика Чернышевского были посвящены одной цели: «служить выражением мнения лучшей части публики и содействовать дальнейшему распространению его в массе». И не только «мнения», но и умения действовать: роман «Пролог» учил целые поколения и революционной принципиальности, и тактике, он был и великолепным учебником конспирации.

Народники 70-х годов, непосредственные его преемники, не смогли организоваться в такую революционную партию, о какой думал Чернышевский, ведя свою героическую подготовительную работу; тем менее были способны на это их обуржуазившиеся эпигоны. Вообще этот гениальный план Чернышевского не мог быть осуществлен на той почве, на которой он его строил, — на базе крестьянской революции. Но Чернышевский первый в первый раз понял необходимость будущей революционной политической партии, и это делает его, идеолога буржуазно-демократической революции и «крестьянского социализма», величайшим предшественником революционной марксистской партии пролетариата.

5

Владимир Ильич «любил весь облик Чернышевского», — пишет в своих воспоминаниях Н. К. Крупская. Еще одно ее свидетельство сохранил А. В. Луначарский: «Я бережно ношу в себе слова Надежды Константиновны Крупской, сказанные ею мне недавно, в пору моей интенсивной работы над Чернышевским: «Владимир Ильич очень любил Чернышевского, может быть больше всех других мыслителей и деятелей прошлого, и мне кажется, что было нечто общее между Владимиром Ильичом и Чернышевским»^[39].

Любовь к Чернышевскому и живое чувство связи с ним мы видим! в каждом высказывании Ленина о великом русском писателе, одном из первых социалистов в России, замученном палачами правительства^[40]. И это не только восхищение перед гениальным умом и непреклонным мужеством человека, сумевшего так ясно понять основные вопросы своего времени и сделать для своего времени такие верные и решительные выводы. Ленин видит в Чернышевском воплощение определенной общественной силы, значение которой отнюдь не ограничено серединой XIX века: «Либералы 1860-х годов и Чернышевский, — писал Ленин в 1911 году, — суть представители двух исторических тенденций, двух исторических сил, которые с тех пор и вплоть до нашего времени определяют исход борьбы за новую Россию»^[41]. Эти враждующие силы — буржуазия, пошедшая на компромисс с феодальной монархией, и революционно-демократическое крестьянство.

Все расчеты Чернышевского на социалистическое переустройство общества были связаны с крестьянской революцией. Он ждал ее в годы «реформы»; и она пришла, хотя на много поздней — в 1905 году, когда крестьянство, несмотря на свои иллюзии и шатания, «как масса, боролось именно с помещиками, выступало революционно».

«1861 год породил 1905 год». Либералы, называющиеся «прогрессистами», окончательно разоблачили себя как силу, мертвящую общественный прогресс. Традиции. Чернышевского остались живой силой в борьбе за демократию и социализм.

Но ведь «крестьянский социализм», как и все формы домарксовского социализма, был утопией, и его объективным содержанием была решительная буржуазно-демократическая программа? Да, это с очевидностью показал 1905 год; восставшие крестьяне боролись за землю именно как хозяева, как мелкие собственники. Существенной чертой этой революции, писал Ленин, было то, что «тенденции демократическая и социалистическая отделились от либеральной и размежевались друг от друга. Пролетариат организовался и выступал отдельно от крестьянства, сплотившись вокруг своей рабочей с.-д. партии»^[42]. Не следует ли из этого, что между традициями Чернышевского и пролетарской борьбой за социализм нет ничего общего?

Именно так отвечали на этот вопрос меньшевики, которые отбрасывали традиции крестьянской революции, как «устарелые»; союзу с крестьянством они предпочли прислужничество перед кадетской буржуазией. В противоположность им, Ленин утверждал, что социализм может победить лишь в том случае, если рабочий класс, возглавив буржуазно-демократическую революцию, оторвет крестьянство от либеральной буржуазии, обеспечит свой союз с ним. Объединенные силы рабочих и крестьян свергнут» царизм, ликвидируют остатки крепостничества и доведут демократическую революцию до социалистической. «Во главе всего народа, и в особенности крестьянства — за полную свободу, за последовательный демократический переворот, за республику! Во главе всех трудящихся — за социализм!». И тогда — «от революции демократической мы сейчас же начнем переходить и как раз в меру нашей силы, силы сознательного и организованного пролетариата, начнем переходить к социалистической революции»^[43].

Эта ленинская теория — теория перерастания буржуазно-демократической революции в социалистическую — показала путь, на котором демократия и социализм воссоединяются под руководством пролетариата. Они приходят к единству в борьбе против эксплуататорского строя и в построении бесклассового общества силами всех трудящихся. Автор этой теории, идейными практический вождь социалистической революции пролетариата, не мог не чувствовать особенной близости к Чернышевскому — идеологу революционного крестьянства.

Чернышевский оставался вершиной революционно-демократической идеологии вплоть до того времени, когда его мечта о социализме восторжествовала в действительности. Если даже народничество XIX века «никогда не могло, как общественное течение, отмежеваться от либерализма справа и от анархизма слева»^[44], то политические деятели народничества на рубеже и в начале нового столетия полностью обуржуазились и утеряли принципиальную цельность и последовательность, постоянно оказываясь в плену у самых плоских буржуазных иллюзий. Только сильное давление масс вынуждало их выступать с революционно-демократическими требованиями, и то они на каждом шагу отступали от них. Среди них не было и не могло быть новых Чернышевских.

Не за них, а против них действовали революционные крестьяне, когда еще разрозненными, стихийными восстаниями поддерживали рабочие баррикады в первой русской революции. Неорганизованность крестьянства была одной из причин поражения революции 1905 г. Но в 1917 году, руководимые большевистским пролетарским авангардом, эти крестьяне ниспровергли власть помещиков и капиталистов. Они защищали советскую республику от белогвардейщины и интервентов. Они боролись за социалистическое переустройство деревни и превратились в то новое колхозное крестьянство, которое вместе с рабочими борется за коммунизм. Эти крестьянские массы, под руководством рабочего класса, партии Ленина — Сталина, завершили то дело, на которое их звал Чернышевский еще тогда, когда даже ему нельзя было видеть, какие материальные условия и какую общественную силу создаст история для осуществления социализма.