Философские взгляды Чернышевского

Мих. Лифшиц

Николай Гаврилович Чернышевский был первым сознательным материалистом на Руси, родоначальником «солидной материалистической традиции»^[1] в передовой общественной мысли России. Отсюда особое значение его философских взглядов, изложенных в немногих статьях и рецензиях.

Правда, философский материализм был известен в России и до Чернышевского.

Идеи просветителей XVIII в. оставили глубокий след в истории русской общественной мысли. Но даже такой человек, как Радищев, еще не осмелился открыто принять учение безбожной и преследуемой школы (он даже занимался опровержением Гельвеция). Сановные вольнодумцы из числа покровителей Радищева и Ушакова находили в материализме род «философии наслаждения». Русский вельможа XVIII в. посещал Вольтера и Дидро, прислушивался к различным течениям просветительной философии, внимал

За чашей медленной афею иль деисту
Как любопытный скиф афинскому софисту.

Но собственное его отношение к этим идеям оставалось поверхностным и эклектическим

Среди выдающихся произведений свободной мысли XIX века выделяются «Письма об изучении-природы» Герцена — блестящая проповедь мировоззрения вполне материалистического по своим основам и приближающегося к диалектическому материализму Маркса и Энгельса. У Герцена мы находим попытку представить природу как нечто бесконечно живое и многообразное. Однако сознательная партийность в философии не была сильной стороной мировоззрения Герцена. Автор «Писем об изучении природы» еще рассуждает о высшем синтезе, примиряющем односторонние крайности идеализма и естественных наук. Для того чтобы два основных течения философии вполне и определенно размежевались в русской литературе, понадобился «мужицкий демократизм» Чернышевского.

Н. Г. Чернышевский открыто причислил себя к гонимой школе «не-идеалистов». Познакомившись в конце 40-х годов с философией Фейербаха, он не только усвоил себе это учение, но придал ему более последовательный и воинствующий характер. Деятельность Чернышевского была предвестьем великой «философской разборки», происшедшей в России после революции 1905 года. И недаром Ленин в своей книге «Материализм и эмпириокритицизм» прямо ссылается на Чернышевского, называя его единственным действительно великим русским писателем, который сумел с 50-х годов вплоть до 88-го года остаться на уровне цельного философского материализма и отбросить жалкий вздор неокантианцев, позитивистов, махистов и прочих путаников»^[2].

В то время, когда Чернышевский начал свою сознательную деятельность, передовая общественная мысль еще находилась под влиянием философии Гегеля. Отдавая должное глубине и благородному характеру этого учения, Чернышевский считал его сильно устаревшим и совершенно неспособным указать надежный путь к свободе и счастью народа. Философия Гегеля была фантастическим отражением великой исторической трагедии старого общества. Она признавала страдания человечества нормальной расплатой за все достижения культуры и прогресса. Гегель осмеивал сентиментальные иллюзии, сладенькие утопий людей, которые звали общество начал, к «естественному состоянию» — воображаемой первобытной идиллии на лоне природы. Бессильные добрые пожелания! История совсем не похожа на мирную идиллию. Развитие требует жертв, цивилизация возникает на развалинах множества местных и национальных культур, богатство рождает бедность, фабрики и мануфактуры утверждают свои успехи на нищете многочисленного класса людей. Народы стремятся к счастью, но эпохи счастья в истории — пустые страницы. Так учит Гегель. Удовлетворение человеческих потребностей не может быть целью истории. Она охраняет только интересы развития. Всякая остановка на этом пути, всякая удовлетворенность материальным благополучием становится изменой мировому духу, соблазнительным препятствием, которое ставит ему природа, вещественность. Поэтому чем прекраснее расцветает жизнь, тем вернее осуждает ее на гибель фатальный закон мирового развития:

Красота цветет лишь в песнопеньи, \ А свобода — в области мечты.

Эти слова Шиллера выражают общее положение немецкого идеализма, которое с известными изменениями, принимала и философия Гегеля. Но это положение было совершенно неприемлемо для Чернышевского.

Идеализм приводит свободную мысль к самоотрицанию, резиньяции. Столь безнадежный итог философии Гегеля заметил уже Белинский в последние годы своей литературной деятельности. Но если таков результат диалектического мышления, то незачем браться за философию. Гораздо проще признать казенную религиозную догму, которая давно осудила грешную плоть на вечное страдание. Нет, говорит Чернышевский, жизнь человечества не арена борьбы между духом и материей. И вообще в человеке нет двух начал, а только одна реальная натура. Философия видит в нем то, что видят медицина, физиология, химия; эти науки показывают, что никакого дуализма в человеке не видно, а философия прибавляет, что если бы человек имел, кроме реальной своей натуры, другую натуру, то эта другая натура непременно обнаружилась бы в чем-нибудь, и так как она не обнаруживается: ни в нем, так как все происходящее и проявляющееся в человеке происходит по одной реальной натуре, то другой натуры в нем нет.

Реальная природа, т. е. материя, обладает бесконечным множеством качеств, и среди них есть особое качество субъективности или сознательности. Явления душевной деятельности более изумительны, чем горение веществ, подверженных этому химическому процессу. Мы еще не умеем объяснить многих качеств природы и не знаем многих явлений, которые скрываются в недрах вещества, но мы отлично знаем, чего нет и не может быть в природе. В ней нет ничего сверхъестественного, не принадлежащего к бесконечно разнообразным явлениям материи. Такой способ защиты материализма Чернышевский называл «теорией отрицательных выводов, учение же о единстве человеческой натуры — «антропологическим принципом в философии».

Из этого принципа вытекало нечто очень важное для политических целей Чернышевского. Если «никакого дуализма в человеке не видно», то мучительный характер исторического развития нельзя оправдать жестоким законом подчинения материи духу. Счастье и свобода вполне возможны здесь на земле — это зависит от общественных условий, которые являются делом самого человека. Материальные потребности народов естественны и заслуживают удовлетворения. Красота цветет не только в песнопении. Ее основой является «хорошая жизнь», «жизнь, как она должна быть» — идеал гармонического развития отдельного живого существа и целого общества. Точно так же — не в отречении от своих интересов заключаются требования подлинной нравственности. На место аскетической морали, которую проповедуют массам лицемерные хищники и наивные идеалисты, Чернышевский выдвигает жизнерадостную философию разумного эгоизма.

Развивая свое учение о нравственности, он иногда приходит к довольно странным выводам. Герои романа «Что делать?» — люди необыкновенно благородные — постоянно толкуют о своем эгоизме. «И не думал жертвовать, — говорит студент Лопухов, отказываясь от ученой карьеры, для того, чтобы помочь Вере Павловне выбраться из ее домашнего подвала. — Не был до сих пор так глуп, чтобы приносить жертвы, — надеюсь, и никогда не буду. Как для меня лучше, так и сделал. Не такой человек, чтобы приносить жертвы. Да их и не бывает, никто и не приносит; это фальшивое понятие: жертва — сапоги всмятку. Как приятнее, так и поступаешь». Самые героические и самоотверженные поступки Чернышевский старается объяснить стремлением к собственной выгоде. Г. В. Плеханов прекрасно показал несостоятельность этой теории. В полемике против аскетической морали идеалистов Чернышевский нередко называл «эгоизмом» то, что в обычной жизни известно под именем бескорыстия.

Но, несмотря на логическое несовершенство теории разумного эгоизма, она заключает в себе глубокую мысль. Учитель Чернышевского Фейербах писал: «Когда начинается в истории новая эпоха? Всюду тогда, когда против исключительного эгоизма нации или касты угнетенная масса или большинство выдвигает свой вполне законный эгоизм, когда классы или целые нации, одержав победу над высокомерным чванством господствующего меньшинства, выходят из жалкого и угнетенного состояния пролетариата на свет исторической и славной деятельности. Так и эгоизм ныне угнетенного большинства человечества должен осуществить и осуществит свое право и начнет новую эпоху истории. Приведя этот отрывок в своем конспекте «Сущности религий» Фейербаха, Ленин пишет: «Зачаток исторического материализма. См. Чернышевский»^[3]. И действительно, эгоизм в понимании Чернышевского означает демократические требования большинства людей, стесненных казенной опекой и тяжким грузом рабских понятий о жизни. Как настоящий материалист, Чернышевский смотрит на человека трезвыми глазами. Стремление к хорошей жизни — этот священный эгоизм угнетенного большинства людей — является высшим нравственным принципом его философии. Чернышевский далек от какой бы то ни было идеализации «простых людей». Наоборот, в статье «Не начало ли перемены?» (1861 г.) он осуждает то направление в русской литературе, которое началось с гоголевского Акакия Акакиевича и особенно ярко выразилось в рассказах из народного быта Тургенева и Григоровича.

Много горьких слов по адресу «русского простолюдина» можно найти у Чернышевского, но все это слова настоящей любви к народу, продиктованные не либеральным сочувствием к меньшой братии, а живым пониманием интересов трудящегося человека. «Для того чтобы любить людей, нужно мало от них ждать», — говорил в XVIII веке материалист Гельвеций. Только бездушные моралисты, лишенные искры гуманности и веры в человека, могут требовать невозможного. Человек – обыкновенное живое существо. Ему свойственно удовлетворять свои потребности, защищать свои интересы и строить счастливую жизнь вместе с другими людьми.

Но защищать свои интересы можно по-разному. Старуха Розальская, мать Веры Павловны, воспитана старым порядком, о котором в хороших книгах написано: «старый порядок тот, чтоб обирать да обманывать» Другие персонажи романа «Что делать?» — Лопухов и Кирсанов; Вера Павловна, Рахметов — новые люди и заботятся они о своих интересах совсем по-другому.

Подлость и хищничество не дают настоящего удовлетворения; они оставляют в человеке душевную муку — мрачное озлобление, которого вином не зальешь и ладаном не разгонишь. Стало быть, старый порядок основан на плохом расчете. Плохой расчет подсказывает людям: ты можешь добиться счастья только за счет других, поэтому грабь и дави, лишь бы тебе было удобно. Хороший расчет говорит иначе: пользуйся жизнью, подымайся выше к свету и счастью, и помогай другим взбираться наверх по той же дороге. Этим ты прежде всего сделаешь себе хорошо. Герои романа «Что делать?» — люди разумные, они борются за новый порядок, основанный на «хорошем расчете» и эта борьба дает им счастье.

Конечно, в эпоху Чернышевского «хороший расчет» был утопией. В старом обществе личные интересы не совпадали с интересами общества, и доказать, что работа на общую пользу более соответствует интересам личности, чем обыкновенный эгоизм, было довольно трудно. Этим отчасти объясняется логическое несовершенство теории разумного эгоизма, отмеченное Плехановым. Но к утопическим проектам Чернышевского вполне применимо то, что Ленин писал о кооперативных утопиях прошлого. В мечтаниях старых кооператоров много фантазии. Они смешны часто своей фантастичностью. Но в чем состоит их фантастичность? В том, что люди не понимают основного, коренного значения политической борьбы рабочего класса за свержение господства эксплуататоров. Теперь у нас это свержение состоялось, и теперь многое из того, что было фантастического, даже романтического, даже пошлого в мечтаниях старых кооператоров, становится самой неподкрашенной действительностью^[4]. Такой именно неподкрашенной действительностью становится в социалистическом обществе совпадение правильно понятого личного интереса с общественным. Большевизм никогда не пренебрегал значением «хорошего расчета» в своем обращении с миллионными массами. В условиях советского строя стремление урвать для себя побольше, привычка высчитывать с черствостью Шейлока, как бы не переработать получаса против другого, — плохой расчет. Хороший расчет наглядно убеждает в противном: старайся работать лучше, помогай отстающим, и ты увеличишь свою собственную долю в общественном богатстве, сумеешь подняться выше, расширить свои потребности. Социалистический принцип оплаты по количеству и качеству труда является как бы практическим! осуществлением идеи «хорошего расчета».

Большевизм унаследовал глубокую мудрость и трезвую наблюдательность старых материалистов от Эпикура до Чернышевского. В годы величайшего напряжения партия никогда не забывала о необходимости наглядно показать народу выгодность каждого нового шага своей политики. Она преследовала всякое верхоглядство, всякую попытку отвлечься от элементарных потребностей массы. Нужно построить коммунизм руками обыкновенных людей, вышедших из недр старого общества, а не дожидаться, пока неизвестно откуда появятся чистенькие идеальные коммунисты. Нужно уметь торговать, пользоваться таким прозаическим рычагом, как деньги, хозяйственно рассчитывать, умело применять материальное поощрение. Так неустанно повторял величайший мыслитель-материалист нашего времени — Ленин, отвергая сверх радикальные фразы, административное хвастовство и всякое прожектерство — «сладенькое комвранье». Николай Гаврилович Чернышевский был одним из виднейших предшественников Ленина в истории материализма.

И в настоящее время идейная традиция Чернышевского — традиция «мужицкого демократизма», как называл ее Ленин, — полезное средство против опошления марксистских понятий о народности, гуманизме и демократии, против смешения этих понятий с поверхностным слащавым народолюбием в духе — блаженной памяти — Антона Горемыки. Но не только мужицкий демократизм содержится в идейном наследии Чернышевского.

Положительные герои романа «Что делать?», в сущности говоря, только стараются показать свою расчетливость, а на деле они готовы пожертвовать всем для блага других. Но герои Чернышевского не только благородные, хорошие люди. Их отношение к народу отличается необыкновенной деликатностью и чистотой. Вот почему они отклоняют понятие «жертвы» и стараются сделать, вид, что их самоотверженные поступки вытекают из самых обыкновенных побуждений. Даже наедине с собой они не желают оставить малейшего повода для тщеславия и гордости барина — благодетеля, представителя аристократии «добрых», призванной исправлять недостатки «дурных» людей. Чернышевский отвергает мораль воздаяния. Нужно бороться за счастье людей потому, что нельзя поступать иначе, потому что этого требует наше сознательное существо — оно не может найти действительного удовлетворения вне этой борьбы. Так при ближайшем рассмотрении мораль Чернышевского оказывается высшей школой настоящего бескорыстия и нравственного величия, школой социалистического товарищества.

Но Чернышевский был представителем той эпохи, когда социалистическая тенденция и тенденция демократическая еще не размежевались между собой. В силу отсталости жизни он не сумел подняться до пролетарского социализма Маркса и Энгельса. Поэтому широкую идею социалистического товарищества Чернышевский старается уложить в более узкие рамки «мужицкого демократизма». Отсюда рассудочный характер многих положений Чернышевского, стремление судить обо всем с точки зрения интересов отдельной личности — риторика разумного эгоизма. Отсюда странное противоречие — жертвуй всем для счастья будущих поколений, Чернышевский из своего заключения в крепости доказывал, что «жертва — сапоги всмятку», «фальшивое понятие» и т. д.

В борьбе против идеалистической философии, которая приносила потребности массы в жертву отвлеченной идее развития, Чернышевский, нередко совершал противоположную ошибку. Как все материалисты старого закала, он понимает эти «потребности» слишком отвлеченно, вне исторического развития. А между тем история действительно требует жертв, ее движение полно противоречий, и для того чтобы решить эти противоречия, одного лишь «хорошего расчета», разумного понимания гармонии человека с природой (в духе философии Фейербаха) еще недостаточно. Философские взгляды Чернышевского имеют свою ограниченность, общую всем материалистам до Маркса и Энгельса.

Но во всяком серьезном» философском учении ограниченность относительна, а положительное содержание — бессмертно. От погружения в отвлеченную рассудочность старого материализма Чернышевского избавляла умственная энергия революционной демократии. Заканчивая портрет Рахметова, человека, целиком отдавшего свою жизнь революции, Чернышевский пишет полусерьезно, полуиронически: «Да, смешные это люди, как Рахматов, очень забавны. Это я для них самих говорю, что они смешны, говорю потому, что мне жалко их; это я для тех благородных людей говорю, которые очаровываются ими: не следуйте за ними, благородные люди, говорю я, потому что скуден личными радостями путь, на который они зовут вас; но благородные люди не слушают меня и говорят: нет, не скуден, очень богат, а хоть бы и был скуден в ином месте, так не длинно же оно, у нас достанет силы пройти это место, выйти на богатые радостью, бесконечные места». Эти рассуждения уже не так далеки от диалектики Гегеля с определенной поправкой в сторону материализма (недаром Ленин однажды назвал Чернышевского «великим русским гегельянцем и материалистом»). Противоречия, трудности и жертвы здесь признаются необходимым элементом борьбы за счастье народа, но элементом, который целиком окупается положительным результатом — выходом «на богатые радостью, бесконечные места».

В статье «Критика философских предубеждений против общинного владения» Чернышевский превосходно выразил диалектический символ веры настоящего революционера, человека широкого ума и несгибаемой воли: «Вечная смена форм, вечное отвержение формы, порожденной известным содержанием или стремлением, вследствие усиления того же стремления, высшего развития того же содержания, — кто понял этот великий, вечный повсеместный закон, кто приучился применять его ко всякому явлению, — о, как спокойно призывает он шансы, которыми смущаются другие. Повторяя за поэтом:

Ich hab’mein Sach auf Nichts gestellt,
Und mir gehört die ganze Welt,

oн не жалеет ни о чем, отживающем свое время, и говорит: «пусть будет, что будет, а будет все-таки на нашей улице праздник».