Педагогическая поэма

Ф. Левин

Из книг, имевших за последнее время наибольший успех у читателя, особенно выделяются две: «Как закалялась сталь» Николая Островского и «Педагогическая поэма» А. Макаренко. Причем эта популярность и всеобщее признание были завоеваны очень быстро и не только без помощи критики, но иногда и вопреки некоторым критикам. Этот успех — факт неоспоримый и факт примечательный. Тут есть о чем подумать.

Показательна ли эта огромная популярность? Свидетельствует ли она о действительной ценности книг Островского и Макаренко? Свидетельствует ли их успех о том, что книги эти ответили на какие-то существенные вопросы и требования читательской массы? Та ли эта читательская среда, мнение которой нам важно, для которой существует и творит советская литература?

На все эти вопросы нужно ответить утвердительно.

Книги Островского и Макаренко жадно читаются как раз самым дорогим для нас читателем: рабочей и колхозной молодежью, партийным и беспартийным активом, лучшими кадрами нашей интеллигенции. Это именно та среда, о внимании которой мечтает, для которой работает всякий настоящий советский писатель. Огромную ценность этих книг признала и отметила, пусть с некоторым запозданием, и подавляющая масса наших литературных критиков. Умолкли голоса некоторых «умников», вроде т. Бочачера, вздумавшего «проработать» «Педагогическую поэму» и ее автора за «левачество», отказ от педагогики и прочие смертные грехи (т. Бочачер, — столь же малоизвестный широкому читателю как критик, сколь хорошо известный в литературной среде как литфронтовский путаник, — в который раз попал пальцем в небо).

Теперь всем понятно, всеми признано, что успех этих книг — успех заслуженный, не случайный, что именно советский читатель, самый передовой в мире, оценил их по достоинству.

Однако почему? Чем замечательны эти произведения? Не может ли ответ на этот вопрос дать некоторые указания, выводы для советской литературы, для всех советских писателей?

Хотя авторы обеих книг не профессиональные писатели, книги их стали в один ряд с лучшими произведениями советской литературы, а их имена — в ряд с теми профессионалами-писателями, которыми гордится советская литература.

Что же, быть может, секрет удачи Ник. Островского и А. Макаренко заключен в том, что они не профессиональные писатели? Но всякому, кто попытается вдуматься в недостатки, характерные для обоих этих замечательных произведений, станет ясно, что недочеты их коренятся именно в недостаточном профессионализме авторов, в нехватке литературной техники и уменья. Непропорциональность частей, композиционная неслаженность, развитие событий почта всегда в наиболее простом хронологическом порядке, недорисованность многих характеров, калейдоскоп персонажей, с которыми иногда еще не успеваешь сжиться, как они уже исчезают, да много еще можно было бы указать недостатков обеих книг. И характерно, что двум этим произведениям свойственны в основном одни и те же слабости. Все это видно невооруженным глазом, и мы отнюдь не склонны выступать против писательского профессионализма. Мы отнюдь не думаем, что Н. Островский и А. Макаренко написали превосходные, волнующие произведения именно потому, что они не писатели по профессии, что они были мало связаны с литературной средой. Нет, мы думаем, что профессионалы-писатели имеют гораздо большие возможности создать исключительные, замечательные книги.

Мы полагаем также, что книги А. Макаренко и Н. Островского далеко еще не предел возможностей литературы социалистической эпохи, что это еще не вершины художественного обобщения ее событий, ее героев, ее идей.

Сила книг н. островского и А. Макаренко в том, что в них живет, действует и борется, совершает подвиги настоящий, не ходульный, не схематичный, не обсахаренный герой. Положительный герой этих книг не «кожаная куртка», не манекен, не марионетка на шарнирах, не ожившая мумия, не «живой человек» с вставным монологом о любви, птичках и травке. Положительный герой этих книг —настоящий живой человек, живой большевик. Он не декламирует об идеях, — он борется за них, он не болтает о любви к человеку, — он любит его, он побеждает трудности, но эти трудности не валятся перед ним, как карточные домики, их надо брать с бою, когда в лоб, а когда и обходным путем. Он не всегда одерживает победы, он терпит и поражения, не все ему ясно в своей работе, он испытывает и сомнения в своих поступках, он ищет и проверяет, он вовсе не «пришел, увидел, победил». Но его поиски — не раздвоенность и сомнения пресловутого российского интеллигента, которому много, слишком много страниц посвятила русская литература, а вслед за ней и многие советские писатели, это не пассивное созерцание и не мучительное решение проблемы «я и революция», на которую немало чернил употребили бывшие «попутчики». Искания и размышления этого героя связаны с решением практических вопросов, делом проверяются, делом разрешаются.

Этот герой у Островского — Павел Корчагин, у Макаренко — сам автор (Макаренко вовсе не стремился изобразить самого себя, он рассказывал о своей работе, о людях, с которыми создавал колонию, но он был душой всего дела, и он оказался центральным его лицом).

Итак, настоящий положительный герой, тот советский человек, тот партийный и непартийный большевик, героизм которого, творчество которого составляют гордость и славу нашей родины, тот человек, который спасал челюскинцев, который ставил стахановские рекорды, тот человек, который появился в нашей стране, чью фамилию мы то-и-дело читаем в списках награжденных, отмеченных партией и правительством, человек, становящийся характернейшей фигурой нашей эпохи, человек, которому подражает, у которого учится наша молодежь, человек, созданный нашей социалистической родиной и ее творец, этот человек выступает в книгах Островского и Макаренко в своем индивидуальном обличье.

Великие писатели прошлого в своих произведениях умели увидеть, понять и воплотить, осветить новые явления общественной жизни, особенности новых людей, «героя нашего времени». Пусть читатель вспомнит хотя бы длинную галерею образов русской литературы от Чацкого до Рахметова, от Рахметова до Ниловны. Но ведь и лучшие произведения нашей советской литературы сильны тем, что они воплотили героя нашей советской эпохи в Левинсоне из «Разгрома», в Кожухе из «Железного потока», в Давыдове из «Поднятой целины». Герои Николая Островского и Макаренко вступают в галерею этих образов, в этом их сила и значение.

Островский и Макаренко знают своего героя, дышат воздухом, его окружающим, горят его мыслью и делом, вместе с ним творят жизнь. Его жизнь — их собственная жизнь. Этот герой дорог им, он дорог их читателю, который обращается к книге в поисках типических образов новых людей, героев социализма. Вот почему с первых строк книги между автором и читателем устанавливается близкая связь. Вот почему эти книги приобрели среди новых произведений последнего времени столь огромное и принципиальное значение.

Этот факт должен заставить задуматься многих наших писателей — чего им не хватает? Увы, им не хватает жизни и страсти, им не хватает знания жизни, они не движутся вместе с нею. Разве нет у нас «метров», живущих на проценты своего литературного прошлого и немеющих, когда дело идет об отражении сегодняшней, бьющей ключом, действительности?

В «Партизанских повестях», в «Бронепоезде», в «Зависти», «Конармии» было то живое чувство эпохи, ее проблем, которое сделало Всеволода Иванова, Олешу, Бабеля крупными советскими писателями. А теперь Олеша молчит, Бабель молчит, Вс. Иванов пишет «Похождения факира» и «Двенадцать молодцов из табакерки».

Успех «Как закалялась сталь» и «Педагогической поэмы» — предостережение этим писателям, идущим неверным курсом. Они сбились с фарватера.

О романе Островского мы уже писали в свое время. Сосредоточим сейчас свое внимание на «Педагогической поэме».

В трех частях этой большой книги Макаренко рассказывает о том. как в 1920 году он начал на «пустом месте» создавать колонию из беспризорников, как росла и складывалась эта колония, через какие ошибки и неудачи прошел он и его колонисты, как перерождались и трансформировались эти люди, как стали они, наконец, колонией имени Максима Горького, сто двадцатью новыми людьми, как на их долю выпало войти организованным ядром в многочисленную, но совершенно разложенную куряжскую колонию, как они и куряжан превратили в настоящих социалистических граждан и возродили их к жизни.

— Мемуары, — скажет иной критик или писатель. — Фактография! Материал вывозит! — протянет он. — Разве это подлинная литература?

— Да, фактография, да, материал! — ответим мы — Но, во-первых, не только материал. Не надо увлекаться тем очевидным фактом, что «Педагогическая поэма» рассказывает о подлинных, реально происходивших событиях, не надо забывать о том, как превосходно она о них рассказывает, с каким сочным юмором, с каким глубоким лиризмом, как удачны диалоги и язык автора, какие меткие наблюдения и характеристики разбросаны в ней на каждом шагу.

Во-вторых, эстетствующие критики должны поставить перед собой вопрос: почему этот «материал», столь несовершенный по своему литературному мастерству, потрясает читателей и увлекает их, в то время как произведения, сделанные по правилам и канонам, никого не задевают, не тревожат и безмятежно пополняют склады «серой» литературы? Надо подумать, наконец, и о том, что любая опись самого интересного материала мертва и суха, если это опись, а не рассказ, проникнутый идейностью, согретый горячим чувством. «Как ни списывайте с натуры, — писал Белинский, — как ни сдабривайте ваших списков готовыми идеями и благонамеренными «тенденциями», но, если у вас нет поэтического таланта, — списки ваши никому не напомнят своих оригиналов, а идеи и направления останутся общими риторическими местами.»

Но «Педагогическая поэма» ничуть не страдает риторикой, идеи в ней не готовые, а рожденные самим автором, на них лежит печать его личности, его переживаний, трудов и волнений.

Материал этот списан с натуры не равнодушным соглядатаем эпохи, а ее борцом и созидателем; его страсть и упорство, его любовь — вот что сделало этот материал литературой, поэзией, искусством.

В «Педагогической поэме» воплощен замечательный опыт перевоспитания тех людей, беспризорников и правонарушителей, перед которыми была бессильна буржуазная педагогическая наука. После Беломорстроя всему миру стало известно, что только в СССР найдены пути и средства для возрождения к полнокровной трудовой жизни людей, по отношению к которым капиталистические страны знают только карательные меры и изоляцию. Стало известно и другое, что эти методы и пути осуществимы только на социалистической почве.

Макаренко показывает в своей книге, как еще в 1920 году, самостоятельство, и ощупью, одним из первых он вырабатывал, создавал и применял в практике своей, те принципы и методы, которые только впоследствии получили у нас широкое распространение и получают теперь и теоретическое обобщение. Он показывает, как рождались новые люди и как рождалась в опыте их перевоспитания, учась и ошибаясь, новая педагогика. Он показывает, как происходило открытие этой Америки, как шли поиски, как иногда случайные обстоятельства наталкивали на мероприятие, вводимое как нечто временное, но оказывавшееся потом одним из краеугольных камней всей системы. И, рассказав о поисках, о временных неудачах, о прочных победах, о переродившихся людях, наглядно показав в своей книге возникновение и полное торжество новой советской педагогики, Макаренко имел полное право назвать свою книгу «Педагогической поэмой».

В своей работе Макаренко должен был преодолевать огромные затруднения: не только банкротство буржуазной педагогической науки и необходимость самому изыскивать способы воспитания, не только исключительно сложный и запущенный человеческий материал; в довершение всего автору все время угрожали всевозможные кары и остракизм со стороны наробразовских работников из породы пресловутых педологов, на него набрасывались обомшелые педагоги, закостеневшие в книжных формулах и омертвевших принципах. Это они несколько раз едва не ставили под, сокрушительный удар то живое большевистское дело, которое вел Макаренко, и понятна та насмешка, то нескрываемое презрение и раздражение, с которым автор говорит об этих людях в своей книге. Именно эти люди, многие из которых вмешивались в работу Макаренко, судили и рядили о ней, обзывали его самого чуть не жандармом, — эти люди вызвали у автора то отношение к педагогической науке, которое иногда похоже на пренебрежение, на предубеждение против теории, а по существу есть только реакция на педологические псевдонаучные умствования. И вот это-то упомянутый Бочачер принял за педагогический нигилизм!

Может быть, А. Макаренко, именно памятуя о том, как в зиму 1920 года он сам со скрежетом зубовным тщетно искал в педагогических фолиантах ответа, и не нашел его, свой опыт, свои найденные принципы изложил не в логических формулах и параграфах, а в живом рассказе о том, как было дело. Педагогический «труд» стал бы достоянием узкого круга специалистов, в лучшем случае — только учительства, а «Педагогическая поэма» стала достоянием миллионного читателя. А ведь и в этом живом рассказе нетрудно уловить те принципы, которые были выработаны в практике колонии горьковцев (Максим Горький, — вот кто первый понял и оценил и работу Макаренко, и колонии, и его книгу об этом).

Труд колонистов, реальное дело, в результате которого созидаются ценности, которыми кормится колония, труд и учеба — вот первый и основной принцип.

Создание коллектива, крепкого и сплоченного, организованного и боевого, — вот принцип второй.

Продуманная организационная структура с большими и все растущими организационными функциями активистов и всего коллектива: отряды, сводные отряды, совет командиров, соревнование отрядов, военные занятия, дисциплина и дисциплинарные взыскания — третий.

Образование комсомольской организации в связи с ростом и перевоспитанием людей — четвертый.

Необходимость всегда иметь перспективу развития, всегда двигаться вперед, решать новые и новые задачи, преодолевать новые и новые затруднения — пятый принцип.

Это не все принципы, но как будто самые важные.

Теперь, когда эти методы суммированы в виде более или менее стройного итога, когда они выражены в нескольких пунктах, все это представляется крайне простым, самоочевидным, немудреным.

Но значительность и увлекательность книги Макаренко в том и состоит, что к этому итогу читатель идет вместе с автором, переживая вместе с ним все этапы борьбы, горечь поражений и торжество побед, ломая голову над решением труднейших вопросов, злобствуя на помехи со стороны, изучая живые объекты работы — Задорова, Карабанова, Братченко, Осадчего и других, разрешая запутанные психологические задачи.

Читатель становится взволнованным участником развертывающихся в книге событий. Он выносит из нее обогащенное понимание людей, жизни, социалистической стройки, ее великих идей и творческих сил. Замечательная правда о творческих победах победоносного социализма, — об одном из творческих созидателей нашей социалистической родины, о самом Макаренко — мастере новой педагогики, — и об его помощниках и воспитанниках — вот что такое «Педагогическая поэма», вот чем завоевала эта книга советского читателя.

Автор рассказал подлинную правду, он не покривил душой, не приукрасил задним числом того, что было. Он открыто признался в «бесславном начале колонии имени Горького».

После многих безуспешных попыток заставить своих воспитанников трудиться и подчиняться распоряжениям, Макаренко, «доведенный до отчаяния и остервенения всеми предшествующими месяцами... размахнулся и ударил Задорова по щеке». Он ударил его и во второй, и в третий раз. Короче говоря, педагог избил своего воспитанника.

Таким антипедагогическим поступком было положено начало перелома в колонии. На первый взгляд это дико и странно.

Конечно, не этот поступок, которым еще долго терзался сам Макаренко, явился началом новой педагогики.

Это был припадок «гнева и обиды». Почему же, однако, такое избиение возымело столь удивительное действие? Ведь не кулаки же автора устрашили несколько здоровых ребят, видавших всякие виды. Им ничего бы не стоило измолотить своего педагога, тем более, что через несколько минут, когда они пошли на работу, в руках воспитанников оказались топоры и пилы, все необходимое для уничтожение всего педагогического персонала колонии. Они этого не сделали, но не потому, что были устрашены, — не такими «пустяками» можно было испугать и подчинить их.

Как правильно указывает в своей статье о Макаренко В. Колбановский («Красная новь», № 10 за 1935 год), суть заключалась в другом. Ребята видывали всяких педагогов, но такой встретился им впервые. Вместо того чтобы махнуть рукой на их сопротивление, вместо того чтобы бросить все и уйти в город на более спокойную работу, вместо того чтобы писать жалобы и разводить руками, этот новый встретившийся им педагог ринулся в драку очертя голову. Что же толкнуло его? Почему он забыл, что хлопцы, стоящие перед ним, сильнее физически, чем он сам? Да потому, что Макаренко «пошел на опасный для себя, но человеческий, а не формальный поступок». Он объяснил потом Екатерине Григорьевне, что «во всей этой истории они не видят побоев, они видят только гнев, человеческий взрыв». А гнев этот, взрыв, продиктован как раз страстной заинтересованностью в том, чтобы сделать полноценных людей из этих ребят. И это дошло. Задоров сказал Макаренко: «Мы не такие плохие, Антон Семенович! Будет все хорошо. Мы понимаем...»

Вот почему тяжелый срыв Макаренко привел не к гибели колонии, а явился ее началом.

Этот антипедагогический эксцесс был человеческим, слишком человеческим поступком, в этом была его слабость, но в этом же оказалась его сила.

Вслед за бесславным началом последовала та славная деятельность, которая и явилась подлинным большевистским воспитанием, создавшим новых советских граждан. Этапы развития колонии, процесс ее формирования, оформление педагогических принципов, составляющих ее фундамент, все это весьма интересно, но педагогический анализ не входит в нашу задачу, да и, если прямо говорить, куда интереснее следить за этим процессом, читая «Педагогическую поэму», чем излагать готовые выводы, гораздо интереснее вместе с автором переживать все перипетии жизни колонии, чем подводить теоретические итоги ее работы.

Этапы жизни колонии связаны с различными событиями, связаны с разнообразными конкретными ее людьми. Перед читателем в беглых иногда, но в метках зарисовках проходят помощники Макаренко: Калина Иванович Сердюк, агроном Шере и колонисты Карабанов, Задоров, Братченко, Осадчий, Лапоть. Сколько изумительных эпизодов, в которых раскрываются эти люди, в которых наглядно выступает личность Макаренко в его взаимоотношениях с колонистами, в его воздействии на них, с учетом индивидуальных особенностей каждого.

Одним из самых замечательных эпизодов (которых в книге великое множество) является история с Карабановым, которому Макаренко оказал полное доверие, поручив ему получить в городе и привезти деньги для колонии. Этот метод, известный широко по картине «Путевка в жизнь», где Мустафе поручается закупка пищи для группы беспризорников, едущих в колонию, был применен Макаренко задолго до «Путевки в жизнь» и дал блестящие результаты. Сцена, когда Карабанов привозит деньги, разговор его с Антоном Семеновичем производят исключительное впечатление.

Очень удачны эпизоды, в которых раскрывается воздействие коллектива на отдельных колонистов; кража денег, карточная игра, театр колонистов, Братченко с его любовью к лошадям, собрание колонистов, на котором принимается решение ехать в Куряж, первые шаги в куряжской колонии, приезд горьковцев, общее собрание и заключительная пляска. Перелистывая книгу, чтобы выбрать какую-нибудь сцену и процитировать ее в статье, чтобы дать читателю почувствовать всю увлекательную силу «Педагогической поэмы», положительно не знаешь, на чем остановиться: с такой необыкновенной щедростью рассыпан на ее страницах огромный запас наблюдений, впечатлений, событий, характеристик, размышлений.

Но вот о чем надо сказать. В начале лета 1922 года на дороге близ колонии крестьяне частенько подвергались грабежам. Крестьяне утверждали, что грабит кто-то из колонистов.

«Я видел, что хлопцы искренно убеждены, что на дороге наши не грабят, видел то, что такой грабеж старшими колонистами оправдан не будет». Макаренко на этом основании отстоял колонистов от обыска, с которым приехал отряд милиции. И вдруг «разверзлись двери моего кабинета, и толпа ребят вбросила в комнату Приходько. Карабанов, державший Приходько за воротник, с силой швырнул его к моему столу.

— Вот.

— Опять с ножом? — спросил я устало.

— Какое с ножом? На дороге грабил.

Мир обрушился на меня. Рефлективно я спросил молчавшего и дрожащего Приходько.

— Правда?

— Правда, — прошептал он еле слышно, глядя в землю.

В какую-то миллионную часть мгновения произошла катастрофа. В моих руках оказался револьвер.

— А! Чорт!.. С вами жить!..

Но я не успел поднести револьвер к своей голове. На меня обрушилась кричащая, плачущая толпа ребят.

Очнулся я в присутствии Екатерины Григорьевны, Задорова и Буруна. Я лежал между столом и стенкой на полу, весь облитый водой. Задоров держал мою голову и, подняв глаза к Екатерине Григорьевне, говорил:

— Идите туда, там хлопцы... они могут убить Приходька.

Я отнял Приходько уже в состоянии беспамятства, всего окровавленного».

В этом случае ярко проявился характер самого Макаренко и сказалась огромная любовь к нему ребят-колонистов. То же и в другом эпизоде, когда после кражи двумя колонистами «спидныци и одеяла», после позорного извинения, которое вынужден был принести Макаренко, чтобы спасти колонистов от допра, он пошел в лес и за ним двинулась чуть ли не вся колония, боясь, что Антон Семенович застрелится. В этих сценах обнаруживается, что не только педагогические приемы, а и замечательная личность Макаренко сыграла огромную роль в одержанной им победе, в достигнутом им перевоспитании ребят.

И вот прошли годы. За горьковской колонией — Куряж, затем дзержинцы, новые и новые люди, производство электроинструмента, фотоаппаратов-леек, а главное все то же — воспитание людей. Куда девался ученый «синедрион», осудивший методы Макаренко, куда девался «профессор Чайкин»? Все это осталось позади.

Анализируя роман Эжена Сю «Тайны Парижа», Маркс в «Святом семействе» (т. III, стр. 195—197) показывал, что сделало с Резакой и с Флер де Мари «воспитание» Рудольфа и попов, как «первый урон, преподанный Резаке, заключался в обучении его лицемерию, вероломству, коварству и притворству», как «Резака в качестве агента-провокатора, под видом товарищества и доверия, завлекает своего прежнего приятеля в гибельную для последнего западню. В первый раз в своей жизни он совершает низость».

Маркс показывает, далее, что «прежний мясник превратился в собаку. Отныне все его добродетели будут добродетелями собаки, беззаветной преданностью собаки своему господину. Его самостоятельность, его индивидуальность совершенно исчезнут».

Маркс указывает, что под влиянием Рудольфа «Резака стал не обыкновенным, а нравственным бульдогом».

Далее, «мы узнаем, что он, как и приличествует «моральному существу», усвоил себе также походку и манеру держаться подлинного мещанина».

«Еще печальнее этой внешней формы, — пишет Маркс, — то содержание, которое Рудольф вложил в его критически реформированную жизнь. Он посылает Резаку в Африку, чтобы «неверующий мир мог узреть живой и спасительный пример покаяния». «Отныне он должен демонстрировать не свою собственную человеческую природу, а христианскую догму». Показав все стадии превращения, проходимые Резакой, Маркс издевается над Шелигой, который по поводу такого постепенного лишения Резаки всех человеческих черт то восклицает — «какое прекрасное пробуждение, какой расцвет!», то «кричит изо всех сил: «какую заслугу приобрел себе Рудольф тем, что возвратил человечеству этого Резаку!» (разрядка везде принадлежит Марксу).

Маркс с поразительной ясностью показывает, как поповское христианское воспитание уродует и искажает облик Флер де Мари.

В ее первоначальном образе есть «жизненная бодрость, энергия, веселость, гибкость характера, — все такие качества, которые одни уже в состоянии объяснить ее человеческое развитие в условиях ее бесчеловечного положения» (там же, стр. 201).

«При всей унизительности своего положения она сохраняет человеческое благородство души, человеческую непринужденность и человеческую красоту. Эти качества импонируют окружающему ее миру, делают ее поэтическим цветком круга преступников и утверждают за ней имя Флер де Мари» (там же, стр. 200).

Поповские руки обрывают один за другим все лепестки этого цветка. Попу Лапорту «удалось уже превратить непосредственно наивное, радостное восхищение Марии красотами природы в религиозное восхищение. Природа уже принижена до ханжества христианизированной природы. Она низведена на степень творения. Прозрачный воздушный океан развенчан и обращен в символ неподвижной вечности.

Мария уже постигла, что все человеческие проявления ее существа были «земного» свойства, что они лишены религии, истинной святости, что они антирелигиозны, безбожны. Поп должен убедить ее в том, что ее душа нечиста; он должен повергнуть в прах природные и духовные силы; и щедрые дары, чтобы сделать ее восприимчивой к сверхъестественному дару милосердия, которое он обещает ей, — к крещению (там же, стр. 205).

«Она должна превратить все человеческие естественные отношения в отношения к богу»; «она уже усвоила, — говорит Маркс, — религиозное лицемерие, которое вообще рассматривает человеческое в человеке, как чуждое ему, и все нечеловеческое в нем, как его истинную собственность» (там же, стр. 205, 206).

Мария становится «рабыней сознания своей греховности». Проследив ее дальнейшие превращения. Маркс подводит итог: «Таким образом, Рудольф сначала обратил Флер де Мари в кающуюся грешницу, затем кающуюся грешницу в монахиню и, наконец, монахиню в труп» (там же, стр. 208).

Как уродует людей и умертвляет их поповско-буржуазное воспитание, Маркс блестяще вскрыл в анализе Резаки и Флер де Мари. Вот способ «возрождения» людей по мещанско-поповским рецептам.

Наша социалистическая эпоха создала возможности и открыла пути действительного возрождения людей, сохраняя и развивая их подлинно человеческие черты. Сила и значение «Педагогической поэмы» в том и состоит, что в ней развернуты яркие и живые картины этого исторически впервые возникшего процесса, картины, написанные художником социалистической педагогики, превосходным психологом и беллетристом, настоящим большевиком А. Макаренко.